Помню, однажды поздно ночью мы – я, трое молодых сыновей английских пэров и Риманес, – возвращались с какой-то дурацкой попойки и увидели бедно одетую девушку, которая рыдала, ухватившись за железную ограду запертой церкви.
– О, Боже! – восклицала она. – Господи, помоги мне!
Один из моих спутников схватил ее за руку, отпустив непристойную шутку, но тут вмешался князь.
– Оставьте ее в покое! – приказал он сурово. – Пусть она обретет Бога, если сможет!
Девушка испуганно посмотрела на него полными слез глазами, а он положил ей в руку несколько золотых.
Она зарыдала снова, повторяя:
– Да благословит вас Бог! Да благословит вас Бог!
Лусио снял шляпу и стоял в лунном свете с непокрытой головой. Задумчивое выражение лица смягчало его мрачную красоту.
– Благодарю вас! – ответил он просто. – Вы делаете меня своим должником.
Он пошел дальше, и мы последовали за ним, несколько подавленные и притихшие, хотя один из моих приятелей не преминул отпустить дурацкую шутку.
– Дорого же вы заплатили за благословение, Риманес! – сказал он. – Вы дали ей три соверена. Клянусь Юпитером! На вашем месте я получил бы от нее нечто большее, чем благословение.
– Не сомневаюсь! – ответил князь. – Вы заслуживаете гораздо большего и обязательно получите должное! А благословение не принесет вам никакой пользы, оно нужно мне.
Как часто я вспоминал впоследствии этот случай! В то время я был еще глуп и не придал значения случившемуся. Поглощенный самим собой, я не обращал внимания на обстоятельства, которые, как мне казалось, не имели отношения к моей жизни и делам. И во всех беспутствах и так называемых развлечениях меня вечно пожирало беспокойство: я ни от чего не получал удовольствия, за исключением медленно продвигавшегося и почти мучительного ухаживания за леди Сибил.
Она была странной девушкой: отлично понимая мои намерения, делала вид, будто ничего о них не знает. Каждый раз, когда я осмеливался выйти за рамки обычных отношений и придать взгляду или жесту оттенок любовного пыла, она притворялась удивленной. Интересно, отчего некоторым женщинам так нравится лицемерие в любви? Инстинкт всегда подсказывает им, что мужчина влюблен; но если они не загонят лису в нору – или, иначе говоря, не низведут жениха до такого униженного состояния, что одержимый страстью безумец дойдет до готовности отказаться от жизни и даже от того, что выше жизни, от чести, – то их тщеславие не будет удовлетворено.
Но мне ли судить о тщеславии – мне, у кого это воспаленное чувство застилало все, не относящееся к собственному «я»! И все же, при всей болезненной сосредоточенности на себе самом, своем окружении, своем комфорте и положении в свете, у меня оставалось нечто, вскоре сделавшееся для меня пыткой, нечто, вызывающее отчаяние и отвращение. Как ни странно, это был тот триумф, в котором я видел венец своих честолюбивых мечтаний, – моя книга.
Книга, которую я считал гениальным произведением, попав в поток пересудов и критики, обернулась своего рода литературным чудовищем, повсеместно преследовавшим меня днем и ночью. Набранные крупными жирными буквами лживые рекламные объявления, рассыпанные повсюду моим издателем, встречали меня с оскорбительной назойливостью в любой раскрытой наугад газете. А похвалы рецензентов! Преувеличенные, нелепые, мошеннические, они воплощали в себе самую суть того, что называют рекламой! Боже, как это было противно, как гадко!
Каждый льстивый эпитет вызывал у меня отвращение. Однажды, взяв в руки известный журнал и увидев пространную статью за подписью Дэвида Мак-Винга о «необычайной, блестящей и многообещающей книге», где меня сравнивали с Эсхилом и Шекспиром, вместе взятыми, я почувствовал желание избить этого ученейшего и продажного шотландца до полусмерти. Авторы хвалебных статей вторили друг другу: меня именовали «современным гением», «надеждой грядущего поколения», мой роман – «книгой месяца», а меня – самым великим, самым остроумным, самым разносторонним писакой, который когда-либо сделал честь пузырьку чернил, воспользовавшись им!
Конечно, я понимал, что пятьсот фунтов, пожертвованных Мак-Вингу на его загадочную «благотворительность», так обострили его зрение, что он заметил мою засиявшую на литературном небосклоне звезду раньше, чем кто-либо другой. Другие послушно последовали за ним, ибо, хотя пресса – по крайней мере, английская – и неподкупна, владельцы газет чутки к высокой плате за рекламу.
Более того, когда мистер Мак-Винг в характерной пророческой манере объявил меня своим «открытием», несколько других джентльменов-литераторов написали обо мне весьма эффектные статьи и прислали мне экземпляры газет, обведя свои опусы. Поняв намек, я выразил им благодарность и пригласил на ужин. Они явились и пировали по-королевски со мной и Риманесом. Один из них даже посвятил мне впоследствии оду. По окончании пира мы отправили двух изрядно перебравших шампанского «пророков» по домам в сопровождении Амиэля, чтобы тот присмотрел за ними и помог им найти собственные двери.
