О, мудрый король! Он предвидел затруднение своих познаньских магистратчиков, и потому следом за неожиданными для них приказами, изъявляя новую свою, действительно справедливую волю, король в конце нового своего указа, дабы магистратчики видели, что король помнит и свои прежние распоряжения в том же деле, написал: «И пусть не явятся тому преградой какие бы то ни было письма любого содержания и даты, выданные нашей канцелярией против того, кого мы вызволяем и объявляем свободным...» Таким образом, указ от 5 февраля и указ от 2 мая королевской рукой аннулировались. Магистратчики обязаны были предоставить своему узнику свободу. Из вершителей правосудия над ним они в одно мгновение превратились в виноватых перед ним. Правда победила, правда на то и правда, чтобы побеждать!..
Мудрое утро, как всякое утро, переходило в день — день чьей победы: Франтишека Скорины или Романа Скоринича? И того, и другого, и в действительности чего-то еще большего, первосущностного на свете, самого на земле великого. Правды? В душе своей Франтишек Скорина этого сказать не мог, потому что его свобода устанавливала справедливость не полностью, не полностью открывала правду. Ведь оставалось непокаранным зло, которое несправедливость породило. Добро с добром, а зло всегда особняком. Особняком и от правды, хотя порой и облаченное в тогу правды, с претензиями на правду, с воинственной защитой себя — неправедного, но вроде как обиженного. Чем? Правдой!..
При выходе Франтишека Скорины из темницы познанького магистратского подземелья, кроме радостного Романа да ясного солнышка в небе, на ее пороге никого не было — сразу же пропал, исчез даже тот магистрат-чик или просто охранник, который отпер склеп, где томился невинный узник. И конечно же, и в помине тут не было главного виновника всей этой несправедливости, первейшего обманщика, зачинщика расправы над ним, насилия, издевательства. Кого же таковым считал Франтишек Скорина? Разумеется, Мойшу Старого: тот, тот виноват, что он, Скорина, в темной яме столько дней протомился, столько дел не осуществил — и виленского епископа Яна, и своих собственных! Ничего из книг не продано, ничего не напечатано. Никто не вылечен, не спасен! А дети-сироты! Кто учтет их слезы, тревожное ожидание отца, страх за него? Может, они уже ходят но городам, по весям, как побирушки, как бесхалупники?! Кто учтет? Кто учтет, что полгода не был он уже на могиле Маргариты — ни подснежников в этот год не принес ей, ни белой, так ею некогда любимой душистой черемухи в черемуховые холода не наломал, ни сирени, уже отцветшей, пока Старый Мойша добивался тут неправого суда над ним? И на могилу брата Ивана цветов не положил. Маргарита для него — Маргаритка, а вот Ивана он Янкой не называл, чтоб имя его с праздником Купалья, святого Яна связывать. Но когда к дедам-прадедам отошел его брат, то на радуницу кто за него, Франтишека, на Иванову могилу сходит, кто вспомнит верного брата его так, как он, Франтишек? Потери умерших, может, еще тяжелее, чем живущих. Кто же вернет Франтишеку все им утраченное? Кто пополнит то, чего уже не пополнишь, ибо пустые ведра дней остаются пустыми ведрами дней, когда в них не пролились ни грозовой ливень желаний, ни золотой дождь — хлебник, ни горючая слеза отчаянья при неудаче в деле? Потери материальные, потери моральные — огромность тех и других Скорина знал. Но есть ли цена и тем, и другим? Если материальные убытки можно еще измерить пенязями, то чем измерить боль души, смятение духа, твою обиду, чинимую неправедными людьми, твои мучения при мысли, что зло на свете существует и действует, и не без успеха, — какими талерами оплатить все это?! Вот какие думы одолевали Скорину в первый день его свободы. И если то утро было мудрым ею, дарованной Франтишеку волей, то этими думами Печатника и весь тот солнечный день был действительно мудрым.
Но мудрым был тот день еще и словом Скорины...
Он любил вас, Прекрасные цветочки средневековья, ибо каждого из вас было за что полюбить, да и вообще в своей жизни человек любит все: и реальность, и сказку, и явь, и сон. И особенно любит человек выдумку, если она — дитя его времени, дитя его дедов и отцов, да и его дитя. И особенно он любит сны, когда они красочней яви, когда они — отдохновение души, то претворенное дневное, реальное, которое становится чудом, красотой, невозможной наяву возможностью.
