– Ритберг? – переспрашивает Фируза Рамисовна, глядя на сына.
Рустам молчит. Она садится на табуретку, ставит тарелку с мясом на стол перед ними, оглядывает Асю с головы до ног. Ася от неожиданности и смущения тоже садится.
– Может, вам чем-нибудь помочь? – тихо спрашивает она.
На плитах около Аси в кастрюлях варится мясо, чуть дальше женщины жарят тесто с сахаром. Ася поднимает глаза к потолку и видит, что выкрашенный казенной зеленой краской потолок над плитами закоптился и стал коричневым. Пытаясь унять дрожь, она опирается руками на стол и тут же отрывает их: к доскам присохло что-то липкое.
– Рустам, иди спроси, не нужно ли чего отцу, – говорит Фируза Рамисовна, протягивает Асе банку горошка, мол, открой.
Ася растерянно начинает ковырять ее консервным ножом, дома банки всегда открывает дедушка.
Рустам ловит взгляд мамы и уходит. Ася отдает ей банку горошка и тихо отпрашивается в туалет, как в школе. Пройдя по коридору в поисках Рустама, она заглядывает в комнату. Мужчины напряженно прислушиваются к радио: передают Горбачева, он говорит о незаконном захвате власти. Когда радио замолкает, они начинают спорить: «…мы должны потребовать узаконить самострой…», «…геноцид продолжается…», «…решение о выделении земель принято… а облсовет блокирует…». Рустам сидит рядом с отцом и не поднимает на стоящую в дверях Асю глаз. Постояв минуту, она тихо уходит.
После похорон едут домой. Денег на ресторан нет, да и все бабушкины товарки живут в том же или соседних домах. В прошлом году на Асину свадьбу сняли пазик для всех родственников, и за целый день разъездов от ЗАГСа на Поклонную гору и до открытого кафе на Речном получилось очень дорого, еще и за бензин насчитали сверху.
Ася встает на трехногую табуретку и открывает антресоли – там темными ровными рядами стоят, поблескивая стеклом, банки с закрутками. «Вот и пригодились», – бормочет она. Пока снимает, вспоминает лето и деревню. По ягодам был план на каждый день – пять ведер. Пока не наберешь – никакой речки и тарзанки, никакого сладкого ничегонеделания в поле с книжкой, никаких игр с деревенскими: кто быстрее добежит, кто выше залезет, кто сильнее ударит ногой и высадит гнилую дверь колхозного птичника. Когда Ася ныла, бабушка говорила: «А как ты работать собираешься? Надо уметь распределять время и делать все быстро и в графике». Ягоды даже не были сладкими, особенно красной и белой смородины, их было муторно и долго собирать и стараться при этом не давить. За давленые ягоды можно было от бабушки и тряпкой получить.
«Дались тебе эти банки, мы с прошлого года еще не съели», – говорила Ася, когда приезжала, уже взрослая, и привозила жениха копать яму для нового туалета, а бабушка нагружала багажник их «Таврии» новыми банками. «В следующий раз привезите мне обратно пустые», – отвечала она вместо прощания.
Ася перекладывает консервированные кабачки и помидоры в хрустальные салатницы и выставляет их на стол. Надо оставить место: скоро ее мама должна принести какую-то кутью. Что это – выяснить не удалось. Рис с чем-то там вроде, Ася несколько раз спрашивала маму по телефону: «Плов, что ли?»
Асин муж и подруги, званные на помощь, опаздывают, а бабушкины товарки приходят вовремя и централизованно, как по заводскому гудку. Ася знает не всех, кого-то помнит только из детства, кого-то узнает по случайным встречам на лестничной клетке, кого-то – по долгому стоянию в очередях вместе с бабушкой.
За столом обсуждают, как хорошо прошло отпевание, какой приятный батюшка был и как тепло и светло в недавно восстановленной церкви. Советуют Асиной маме мастерские, где можно заказать крест на могилу. Мама прикладывает к глазам платок и кивает. Асю зовут в туалет, потому что сломался бачок – у бабушки стоит унитаз с основания дома, – она дергает неработающий слив и недоумевает: «Какой крест, какое отпевание, какой батюшка, бабушка же всю жизнь атеисткой была, даже травяные сборы не пила и воду не заряжала».
Ася моет руки и смотрит на себя, раскрасневшуюся и с растрепанными волосами, в зеркале над раковиной. В дверь звонят, и Ася думает: «Ну наконец-то. Четыре месяца зарплату не платят, а он на работе задерживается». Она открывает и видит Рустама. Он ниже, чем она помнит, и плечи не такие широкие: Ася до сих пор привстает на цыпочки, целуя мужа, на что тот обижается.
– У тебя гости? – спрашивает Рустам, расслышав звон вилок и разговоры.
– Бабушка умерла, – говорит Ася и начинает впервые плакать – не в морге, не на отпевании, а здесь, в дверях.
Она хватает куртку с вешалки и быстро выходит, аккуратно прикрыв дверь.
– Есть сигареты?
– Есть, – удивленно отвечает Рустам. – Ты же не куришь.
Они стоят на лестнице, курят в открытое окно. Ася молчит, и Рустам начинает рассказывать ей, как переехал в Крым, на родину.
– На родину? – переспрашивает она. – Ты же из Химок.
