В актовом зале над сценой надпись «Сто лет нашей школе». Даня рассматривает ее, пока директор призывает не убегать за территорию, иначе «убьют и что похуже», не курить и не хулиганить.
– Завтра в общем порядке всем сделают прививку от столбняка. Иначе родители – родители! – подчеркивает директор, – будут платить за вас штрафы.
– А интернет? – подает голос мальчик из отряда «Б», в котором все подписали жалобу, даже несмотря на вечную вражду с Даниным «А».
– А от интернета у вас глаза вытекут, – отвечает директор, хохотнув. – Да и денег нет.
На физкультуре Даня прыгает и бегает, забыв обо всем, что мама говорила об аденоидах. На волейболе он лучше всех играет на самой почетной позиции – под сеткой. Он знает назубок все песни и марширует лучше тех, кто учился здесь пять лет с первого класса. Часто ходит курить с пацанами за учебный корпус и там же впервые целуется с девочкой из своего отряда. Под ногами хлюпает весенняя грязь, они стоят, переминаясь с ноги на ногу, Даня убирает волосы с ее лица и видит шрам на виске.
– Это откуда? – спрашивает он.
– А это я на качелях качалась, упала, и качелями мне прилетело по башке. Знаешь, почему крыльцо спальника перекрасили? Там было столько крови, что ее не могли отмыть. Как все бегали и орали тогда!
Она гордо улыбается и смеется, потом поднимается на цыпочки и касается его губ своими. Он чувствует – влажные – и вспоминает, что надо закрыть глаза.
Мама приезжает в конце учебного года, вечером в будний день, когда все работники интерната разошлись по домам – в поселок или на соседние станции.
– Я же звонила директору. Ладно, вещи твои потом заберем, – решает мама.
Все так неожиданно, что у Дани из головы вылетают все вопросы, которые он хотел задать: куда она ездила, удалось ли заработать денег и что будет дальше. Потом он вспоминает, что обижен на маму за то, что она так мало писала ему, и хочет задать вопрос про папу, на который она обычно очень злится, но не решается. Он складывает книги, учебники, зубную щетку, мыло и ни разу не надетые шерстяные носки в рюкзак, а одежду – в пакет, выданный ночной вахтершей. Мама торопит его, пока он аккуратно, как учили, застилает кровать и ставит подушку уголком вверх.
– Научился наконец-то заправлять постель, – отмечает мама.
Он идет по коридору в ногу с мамой – подстраивается по привычке, смотрит краем глаза.
– Поживешь у тети Сони, пока я на гастролях. Она как раз подтянет твой английский, – говорит мама. – А с нового учебного года пойдешь учиться в американскую школу, там на английском все уроки, даже математика.
– А нельзя здесь остаться? – спрашивает Даня.
– Мне, между прочим, – говорит мама, – пришлось подарить их школе компьютер, чтобы тебя туда взяли. Там знаешь кто учится? Дети дипломатов, лауреатов, директоров. Ты представляешь, как сложно было тебя туда записать? Все, просто все мечтают туда попасть.
На перемене Лейла играет сама с собой; закидывая на спину длинные черные косы, прыгает в только ей видимые «классики» на деревянном полу в коридоре, подошвы лаковых туфель отбивают почти чечеточный ритм – у классной начинает болеть голова. Она отрывается от заполнения журнала, выходит, заглядывает за угол и видит, как тень Лейлы на стене останавливается и оглядывается на нее, а Лейла продолжает прыгать. Классная думает: «Показалось» – и кричит: «Алиева, не скакать там!» Лейла кивает своей тени, и та тянет ее обратно в класс. Стены вздыхают и трещат, мыши снуют в перекрытиях, где-то спускают воду, и все трубы начинают резко подвывать, порыв ветра захлопывает окно, дребезжа стеклами. Старшие девочки, которые курят в туалете в форточку на этаже младших классов, чтобы их не застукали, вздрагивают – «блядь», «пипец», «я чуть не обоссалась», – выбрасывают окурки и, озираясь, выходят.
Лейла идет к своей парте, достает учебник, открывает тетрадь с домашним заданием, краем глаза следит за Ковалевым, с которым ее заставляют сидеть уже третью четверть подряд. Ковалев расковыривает стержень ручки, спрятав его под партой, сейчас может полезть к ней – мазать ее синей пастой, а может больно тыкать в бок и в руку, или, если повезет, он повернется к сидящему сзади Евсееву и будет тыкать его, – Лейла на всякий случай опускает локоть, прикрывая один бок, и отодвигается на стуле от Ковалева как можно дальше. Ее всегда сажают с двоечниками, но их оценки и дисциплина не улучшаются, а она скатывается на четверки и тройки: еле успевает отбиваться и не может сосредоточиться даже на контрольных. Ковалев делает быстрое движение – Лейла не успевает увернуться, но будто бы тень поднимает ее руку, подставляя под острый стержень учебник как щит – удар приходится Пушкину прямо в глаз.
