В другом случае к власти приходят аятоллы (церковники в широком смысле), как в Иране семьдесят девятого года. В тот раз у шаха Мохаммеда Реза Пехлеви не хватило воли, чтобы резко, не стесняясь крови, подавить мятежников. И страна на десятилетия погрузилась в средневековье, а счет жертв пошел на миллионы, а не тысячи, чем все могло и ограничиться.
— Почему бы и не сказать открыто? Наши люди бескорыстно, не жалея сил, спасли вас от разгрома и продолжают помогать. Вы знаете, чем и как. Продолжайте. Я послушаю. А у вас что, нервный ступор? Воевать не боялись, нашу помощь принимать не отказывались, а теперь вдруг…
Бота, с выражением едва ли не отчаяния, собрался ответить, но Воронцов снова пресек его попытку резким жестом. Пусть этот
Он встал, широкими шагами пересек свой салон, открыл тяжелую дверь на площадку штурманского трапа, выглянул наружу, потом громко ее захлопнул. И повернул ключ.
— Никого нет. И быть не может. Ваша охрана тремя палубами ниже отдыхает под присмотром моих вахтенных. У вас редкий случай говорить откровенно. Если есть такое желание.
Мне до последнего дня казалось, что из всех ваших коллег и соотечественников вы представляетесь наилучшей кандидатурой на пост Президента Объединенной Южно-Африканской Республики. Девет — министром обороны. Именно так. Не согласны — каждый останется при своих. С вашим европейским образованием, неужели не догадываетесь — волонтеры приехали, волонтеры могут уехать. Или — заняться своими делами, благо государственная власть не в силах им хоть в чем-нибудь помешать. Итак?
— Господин адмирал, — после тяжкого раздумья ответил Бота, — вы меня ставите перед выбором, почти невыносимым…
— Прямо уж? — Воронцов заставил себя отвечать серьезно, несмотря на желание смеяться. Выбор у него — представьте себе! А выбор между расстрелом у грязной ямы без сапог, в одних подштанниках, и президентским дворцом — это как?
— Видите ли, господин адмирал, поведение ваших людей выходит за границы, которые мы считаем приемлемыми. Они всеми силами, подчас — демонстративно, показывают, что не существует разницы между белыми и черными, язычниками, католиками и протестантами. Нам сообщили, что все более распространенным становится слух, будто вы собираетесь в перспективе добиваться равных прав для всех племен и народов, населяющих Оранжевую, Трансвааль и вновь присоединяемые территории. В ущерб коренному населению.
Воронцов опять сдержал эмоцию. Теперь не такую уж веселую. Но, как привык, продолжал говорить ровно, веско, доказательно.
— Лично я такого вслух не говорил. Да и как вообще мы можем рассуждать о грядущем общественно-политическом устройстве государства, где являемся только гостями?
— Вы не говорили, так другие говорят постоянно. Но еще более опасным для сложившегося порядка является другое. Сам факт, что ваши люди платят кафру жалованье больше, чем буру, — уже подрыв основания здешнего мира. А вы это ввели в постоянную практику.
— Например? — постукивая сигарой по краю пепельницы, мягко поинтересовался Воронцов.
— Вчера при расплате в порту десять кафров получили по два фунта серебром, а рядом с ними буры — по десять шиллингов.
— И что? — Дмитрий, конечно, понимал, о чем речь, но держался «в несознанке».
Бота в буквальном смысле вытаращил на него серо-голубые глаза.
— Как — что? Черному на глазах белых заплатили в три раза больше!
— А за какую работу? — невинно спросил Воронцов. — Ваш гордый бур готов десять часов в день чистить пароходные топки, лежа между колосниками и еще горячими трубками? Он и мусор лопатой в тележку грузит с явным отвращением… Считайте, что десять шиллингов на брата — это гуманитарная помощь вашему государству.
— Да какая разница? Черный не может получать больше белого. Ни при каких условиях.
— Беда, — вздохнул Дмитрий. — Водки выпьете?
Бота молча кивнул.
Дмитрий налил сразу по сто. Махнули, крякнули, закусили соленым огурчиком, на юге Африки неведомым.
— Переговоры я с вами как с союзником, конечно, продолжу, — поправил и без того безупречную прическу Воронцов. — Но как хорошему собутыльнику скажу — если вы от меня уйдете с теми же мыслями, что пришли, — ваше дело проиграно. Раз, навсегда и окончательно. Потому что, до тех пор пока вы согласны сотрудничать, мы делаем и будем делать то, что считаем нужным и справедливым, а если вам это не нравится — вы поступите по
