Я смотрел за стекло и не мог поверить своим глазам. Я даже зажмурился и ущипнул себя, чтобы убедиться, что я не во сне.
Каналья! Такого я не видел даже в кино. За стеклянной дверью находился огромный сад! Настоящий зимний сад! В центре Москвы!
Лучше сгореть, чем угаснуть.
— Можешь прогуляться по садику. Там Фердинанд, ты его не пугайся. Только пальцы не суй.
Фердинандом оказался большущий попугай синего или скорее кобальтового цвета. На мощном черном клюве присутствовала желто-золотистая полоска. Такого же цвета были узкие колечки вокруг умных темно-карих глаз.
Птица с интересом разглядывала меня, сидя на кольце подвешенном за потолок.
Я очень удивился, когда обнаружил, что у попугая есть ресницы.
Только я хотел задать вопрос говорящий ли он, как Фердинанд решил, что достаточно поизучал меня и тут же хриплым голосом громко выдал строку из популярной у латиноамериканских борцов за свободу песни:
— Эль пуэбло… унидо… хамас сэра венсидо!
Я вспомнил, что песня имела историю. Ее написал чилийской поэт Ортега. Когда Пиночет совершал военный переворот, солдаты военной хунты ворвались на радиостанцию, когда ее сотрудники пели песню в прямом эфире.
Эфир радиостанции «Magallanes» прервался автоматными очередями. Из пятидесяти сотрудников станции в живых не осталось никого.
Можно сказать, что с тех пор эта песня являлась гимном всей прокоммунистический Латинской Америки.
— Ты Фердинанд? Очень приятно, — я решил представится ему, — Александр Каменев.
Фердинанд наклонял голову то в одну то в другую сторону, словно пытался понять смысл моих слов.
— Самая тяжёлая болезнь на свете, Фердинанд, — это привычка думать. Она неизлечима, — вдруг процитировал попугай один из моих любимых романов Ремарка.
— Ого! Да ты философ, птица. Скажи мне еще что-нибудь.
Но Фердинанд уже потерял ко мне всякий интерес и начал расчищать клювом свои перья.
Конечно можно и не рассказывать, какое сильное впечатление на меня произвел зимний сад. Я больше такого никогда и нигде не видел.
Судя по освещению и расположению в помещении ухоженных растений, садом занимались профессионально.
— Алехандро, — Марго обратилась на испанский манер, — чай пить будем здесь, в гостинной или на кухне. Она стояла на пороге зимнего сада и наблюдала за мной.
Я осмотрелся и увидел два очень необычных плетеных кресла округлой формы, с мягкими подушками и плавными линиями, дерева, похожего шары с вмятиной на месте сиденья.
И всё же сама обстановка меня немного напрягала и стесняла своей помпезностью и стилем.
Если бы меня попросили описать интерьер одним предложением, то я наверно сказал бы, что он не для людей.
Я не мог сказать, что он безвкусный, но мне было неловко из-за пристрастия хозяев к роскошеству.
Мне показалось, что на кухне может быть по-уютнее.
— Вы здесь живете одна с Фердинандом? Чего таскать посуду туда-сюда, давайте на кухне, Марго.
— Саша, перестань обращаться ко мне на «вы», я себя чувствую старухой, пошли на кухню, и вправду я тоже не вижу смысла носить посуду.
Но на кухне было не лучше. Так я представлял себе кухни в дорогих ресторанах.
Она была метров двадцать пять по площади.
Широкая плита с вытяжкой, нависающей медным зонтом, мебель, холодильники, комбайны, соковыжималки, СВЧ-печь, самая настоящая кофе-машина и куча другого непонятного оборудования и утвари едва заполняли это пространство.
— Вы, то есть ты, живешь здесь одна с Фердинандом? Кстати, он забавный.
— Да? Он тебе понравился?
— Очень красивый, я таких не видел. Что за порода?
— Гиацинтовый Ара. Матом ругался?
— Нет вроде.
— Значит ты ему тоже понравился.
Мы поулыбались.
— А что? Он ругается, как сапожник?
— Хуже. Если ему кто-то не нравится, то он может обозвать человека сучкой. И это самое приличное из его словарного запаса. Еще он ругается на испанском.
— Откуда он у вас? Редкая птица?
— Из Боливии. Мои родители… — она сделала паузу, как бы подбирая слова, — дипломаты, они работают в Латинской Америке, Фердинанд птица редкая, уникальная.
Ни хрена себе живут советские дипломаты. Наверно разведчики, какие-нибудь, раз им выделили такую квартиру. Ощущение дискомфорта усилилось.
— Дипломаты советские? — спросил я, оглядывая гигантскую кухню.
У некоторых вся жилая площадь исчислялась двадцатью пятью метрами. Не говоря уже о тех, кто жил в коммуналках.
— Конечно, советские, какие же еще? Садись.
— Марго, я лучше пойду. Мне нужно успеть до закрытия метро.
Она почувствовала изменение моего настроение,
— Тебе здесь не нравится…
— Если честно, то не очень.
— Что не так с нашей квартирой? Плохая аура?
— Я вообще-то не очень верю в эти ауры. Просто не привык я к таким домам. Тут, как будто, все не по-настоящему.
— Не по-настоящему? — она удивленно смотрела на меня, пытаясь понять мою мысль, — но почему?
— Потому что тут как в музее, где не живут люди.
— Ну мы же тут живем, — она засмеялась, — обычные люди из плоти и крови, такие же как ты и твои близкие.
— Ну это-то я понял, когда ты сказала, что твои родаки дипломаты.
— А до этого?
— А до этого я думал, что тут какие-то торгаши живут. И вообще было такое ощущение, что это все украдено.
— Украдено?
