— Конечно… он и без тебя мог подохнуть. — Миле устроился поудобнее на диване; теперь все ее гибкое тело, содрогающееся от рыданий, невинно поддавалось его легким ласкам. Станке казалось, что наслаждение, которое она испытывает, вызывается тем, что Миле ее утешает. А Миле казалось… нет, он был уверен, что таким способом, прижимая ее к себе, поглаживая ей бока и незаметно касаясь нежной округлости ее груди, он в самом деле ее утешает.
В коридоре раздались шаги. Потом открыли дверь в бывшей кухне. Чей-то низкий голос спросил: «Здесь?» Кто-то шел по бетону в тяжелых сапогах. Кто-то вздохнул, будто освободившись от ноши. Потом два голоса стали перешептываться. Ясно послышался смех.
Кока вздохнула с облегчением. Но была такая же бледная, как и все. Поглядев краешком глаза на Станку, которая при первом звуке чужого голоса вскочила, да так и замерла, стоя у дивана с широко открытыми глазами, Кока пожала плечами и пошла отворять дверь. Сверхштатный попытался ее удержать.
— Да это же Веса, отойдите.
И действительно, Веса Н. стоял в первой комнате и спорил с двумя носильщиками. На полу лежала целая груда вещей.
— Где же гроб? — спросила Кока.
Веса Н. посмотрел на нее через плечо и подмигнул.
— Удачно отделался от него, — оказался как раз впору старику.
Носильщики внесли вещи в «клуб» и ушли. Сверхштатный сразу отыскал свое зимнее пальто, ботики, шарф, шапку и незаметно вышел из комнаты. Пережив этот новый испуг, Станка совсем обессилела; она не плакала больше, не рыдала, не вздрагивала: лежала на спине, бледная, с закрытыми глазами и полуоткрытыми губами, с которых сошла краска; правая рука с зажатым в ней платочком свисала с дивана. Кока подошла и накинула на нее пальто. Миле расспрашивал Весу Н., который был в приподнятом настроении и, возбужденно сверкая глазами, размахивал руками.
— Мы все-таки своего добились — что ни говори, а произвели сенсацию. Приготовьте фотографии, завтра чуть свет прибегут журналисты интервьюировать нас.
— Если газеты представят нас в таком виде, будет скандал, а не сенсация, — заметила Кока.
— Во всяком случае, нам придется иметь дело с полицией и отвечать на суде, — добавил Миле.
— Но почему? Несчастные случаи не влекут за собой ответственности. Так сказал и полицейский чиновник, который меня допрашивал. Мы во всяком случае не можем быть виноваты в том, что у кого-то оказалось плохое сердце. В конце концов мы свободные граждане и живем в свое удовольствие.
— Все же… если вдуматься хорошенько, — Миле выругался, — все это противно и как-то жаль; хоть я его и не знал, все-таки, черт возьми, и он был человеком.
— Какой это человек! Я осмотрел его: калоши драные, в карманах наскребли двести пять динаров. А туда же, в Гранд-отеле остановился… куда ни глянь, всюду надувательство. Паршивый мы народ!
Станка не открывала глаз, но ей все время чудился мертвец, лежавший головой к стене. После озноба ее начало жечь как огнем. Она вся как-то размякла, сердце билось толчками, и ей казалось, что диван проваливается под ней в какую-то бездну.
Неда Главичкова — новая кухарка Распоповичей — принесла горячий чай, лимон и бутылочку рома. Ее подняли с кровати, она была сонная и теплая, от нее пахло свежим бельем и теплой постелью. Пока она расставляла все на столе, Веса Н. ее обнял и поцеловал, что Неда приняла благосклонно, но так же сонливо.
Выпили чай. Дали и Станке стаканчик, рома. Миле сидел на краю дивана и закрывал ее от остальных. Губы ее были влажные от рома. Миле поцеловал ее. Ей все еще казалось, что она падает, но как будто во что-то мягкое, удивительно приятное. Станка улыбнулась, голова ее откинулась, и она сама подставила ему губы.
Веса Н. ушел.
Хотя Станка была в сильно размягченном состоянии, она отчетливо понимала все, что происходило кругом. Миле помог ей одеться и сам начал одеваться, чтобы ее проводить. Они потушили свет. Кока попрощалась и пошла вперед ленивой походкой. В ее узких бедрах уже намечались волнистые изгибы тяжелых бедер Марины Распопович.
Миле начал отпирать боковую входную дверь. Он долго не мог вставить ключ в замок. Станка держала его за рукав. Вдруг он повернулся, обнял девушку за талию и, задыхаясь, стал ее целовать. С минуту они стояли так, слившись в горячем поцелуе, прислонившись к холодной стене подвала. В глубине коридора между голых труб центрального отопления под круглым сводом горела маленькая лампочка в проволочной сетке. Была открыта какая-то дверь, около нее стояла плетеная корзина для угля с оторванной ручкой. За корзиной вдруг вспыхнули две фосфорические точки и снова исчезли: пестрая кошка, вымазанная угольной пылью, бросилась вдоль по коридору. Станка не сопротивлялась. Она была мягка и податлива, все ей казалось так понятно, и ясно, и очень просто. Миле повел ее назад в комнату. Он задыхался. Но, когда Станка начала противиться, он успел ей сказать, что не мечтает «ни о какой другой женушке, кроме нее, только она». Его кольцо перешло на ее руку. Ей казалось, что так и должно быть; она уже неделями ожидала этого знака. Она прижала руку с кольцом к своей груди.
— Это правда?
