Господа, я не преувеличиваю — я не люблю прибегать к гиперболам, так как получил не гуманитарное, а естественное образование и как врач люблю факты и только факты, — я ничего не преувеличиваю, когда говорю, что нам, то есть нашему народу, даны неограниченные возможности. Правда, у нас нет еще своих Фордов и Рокфеллеров — хотя у нас есть люди, которые, работая сами и давая работу другим, нажили приличное состояние; я не называю имен, потому что вы их все знаете, имея возможность ежедневно пользоваться продукцией их производства, качество которой не уступает иностранному, — у нас, говорю, еще нет небоскребов и тому подобного, но мы все же являемся Америкой в миниатюре. В нашей стране есть всякое необходимое сырье. Кроме нефти, хотя в Боснии уже ведутся работы и в этом направлении. Наша медь, наша хромовая руда, наш дуб, наши хвойные леса, наш опиум не имеют себе равных в Европе. Единственно, чего нам недостает, это умения научно и рационально на основе кооперации и организации все использовать. И тем не менее Белград — единственный город в Европе, где сегодня стройки ведутся в американских темпах и по американскому образцу. Я, можно сказать, коренной белградец, жил здесь еще до войны и знаю Белград как свои пять пальцев. А вот вчера мне пришлось по делам врачебной практики пройти за церковью святого Саввы. И что же — я чуть было не заблудился. Там, где когда-то были поля пшеницы, район бедноты, где веселились цыгане с Орлиной улицы, теперь возникли нарядные виллы самых разнообразных стилей, с террасами, цветниками, гаражами, асфальтированными улицами. Достаточно только провести канализацию, и этот район будет вне конкуренции. По моему мнению, мы должны строить здания в стиле наших древних церквей, приспосабливая их к современным потребностям. Что бы ни говорили, а Грачаница — лучший образец нашего художественного вкуса и подлинно прекрасное произведение искусства. Зачем нам готика, романский стиль или русский ампир?
Коснувшись вопроса о художественном стиле в архитектуре, мне захотелось напомнить вам и о другом важном предмете — о чистоте языка. Господа, я неисправимый пурист и в этом смысле буду беспощадным. Язык моей газеты должен быть самым правильным и наиболее четко выражать наши национальные чаяния. Жаргон, на котором теперь пишут не только в газетах, но и в литературных журналах, ниже достоинства славного и свободного народа, который гордится такими людьми, как Негош и Филипп Вишнич{39}.
Я счел необходимым сказать вам эти несколько слов, дабы у вас создалось общее представление об основном направлении, которое получит «Штампа» со следующего номера и которого вам следует держаться. Во время наступающих праздников вы сможете обо всем этом поразмыслить, посоветоваться со своей совестью — для подлинного патриота это не дилемма! — потому что я хочу, — и это твердое мое намерение, — сделать из редакции сплоченное ядро в подлинно национальном духе.
А теперь я бы попросил нашего нового редактора, господина Бурмаза, представить господину Майсторовичу и мне сотрудников и остальной персонал.
Во время этой речи почти все оставались безучастными, не выражая ни одобрения, ни порицания. Сотрудники были по большей части опытные, профессиональные журналисты, привыкшие к смене хозяев, директоров и редакторов, к шатанию из редакции в редакцию, к речам. Снижение жалованья волновало их гораздо больше, нежели идеи нового директора. Остальные сотрудники, в большинстве студенты, журналистикой оплачивавшие право на учебу и мечтавшие как можно скорее попасть в какую-нибудь контору адвоката или заполучить местечко в государственном аппарате, слушали речь с раскрытым ртом, втайне ее одобряя, потому что ко всем этим «проблемам» относились точно так же.
Знакомство шло быстро, без каких-либо проявлений интимности. «Вы как, давно журналист? Три года? Значит… Как? С основания газеты? Николич… Ваш дядя… Позвольте, вы знаете три языка? Ах, вы тот самый знаменитый Андрей, о котором мне уже говорил господин Бурмаз! Очень приятно».
— Ага, и ты, Байкич, тут, — заметил громко Майсторович, увидев Байкича, стоявшего в стороне.
Все взгляды обратились к Байкичу, который покраснел, подавленный такой честью. Распопович сам сделал к нему шаг.
— В шабацкой гимназии я в шестом классе учился с одним Байкичем. Ваш отец? Какая случайность! Очень талантливый человек. Умер? Как жаль! Очень приятно познакомиться. Мы еще с вами поговорим, господин Бурмаз рекомендовал вас весьма тепло. В его лице вы имеете большого друга.
Начальство начало обход отделений. Мастера давали объяснения. Постучали немного на линотипах. Фриц пустил ротационную машину. Положили сложенную страницу под пресс; вынули лист — готовую матрицу, отлили ее свинцом. Прошли через экспедицию, где с головокружительной быстротой упаковывали последние экземпляры большого рождественского номера. Зашли в контору и, наконец, удалились.
Сотрудники, потолковав еще несколько минут, решили, что в общем все сошло хорошо и жалованье снизили только на десять процентов; потом и они разбрелись.
