«Я, дорогая Александра, словно наблюдаю жизнь насекомых. Нагнулся над гигантским муравейником и записываю все, что вижу; изучаю обычаи и нравы насекомых, которые называются homo politicus[40]. Иногда я чувствую себя высоко вознесенным, нечеловечески объективным, точно я и вправду стал тем, чем мечтал стать в детстве, — ученым. Сначала все мне казалось отвратительным, будто я прикасаюсь к улиткам, слизнякам, червям, змеям, — отвращение достигало физического ощущения. Потом мне стало смешно до слез, настолько все это было и глупо, и умно, и страшно: столько людской энергии, столько усилий и подлинного ума расходуется на армейски грубые надувательства. Теперь я перешагнул и через это. Вся эта комедия касается настоящих людей из плоти и крови, касается нас всех. Мне кажется, я сумел сделать объективными свои человеческие и чересчур чувствительные рефлексы. И у меня создалось впечатление, что я делаю полезное дело».
В ответ на это письмо Александра послала ему из Парижа книги: «Жизнь термитов» Метерлинка{48} и «Избранные страницы» Фабра{49}. И в первый раз назвала его в письме дорогим Ненадом.
Удивительное ощущение собственной силы, до сих пор неизвестное Байкичу, который был всегда чрезмерно робким, овладело им целиком и приводило в восторг. Ему теперь дышалось так свободно и так легко, будто грудь его стала по крайней мере на пять сантиметров шире. И он так твердо ступал по земле и так чувствовал ее под ногами, словно прибавился в весе. Он теперь мог смотреть людям прямо в глаза, держать руки в карманах и усмехаться. Мог, не моргнув глазом, сказать «нет» и после этого продолжать беседовать с человеком, которому он отказал, очень любезно (и в самом деле питать к нему симпатию). Это сознание своей силы было, кроме того, исполнено какой-то особой прелести: он чувствовал себя здоровым (несмотря на бледное и худое лицо), был убежден, что поступает честно, по совести, что он полезен. Переменился и тон его статей: освободившись от скованности, понимая роль, которую он призван играть, он писал теперь живо и свободно; фразы выходили у него красочные, с неожиданными оборотами, бил он прямо в цель, и чем откровеннее он это делал, тем больше от его нападок веяло здоровьем, молодостью и задором. Он уже видел перед собой широкую дорогу, по которой должен был идти.
Через несколько дней правительственный кризис был разрешен — председателем совета министров был избран Солдатович, министром финансов — Деспотович, остальные мандаты аграрной партии были проверены, и скупщину сразу распустили на два месяца, «чтобы дать возможность депутатам отдохнуть после усиленного труда и чтобы улеглись разгоревшиеся страсти». Не требовалось быть знатоком политики, чтобы понять, что дело шло не об отдыхе или умиротворении страстей: Солдатович должен был уговорить оппозицию в своей собственной партии, которой не нравилось соглашение с Деспотовичем; а Деспотович, в предвидении выборов, должен был как можно скорее и как можно лучше организовать новую партию и реорганизовать старые комитеты. Оба ни за что не хотели выпускать власть из рук.
В этот вечер Байкич уже собирался покинуть редакцию, когда его позвал Бурмаз. Взглянув на него, он сразу понял, что Бурмаз будет о чем-то просить: выражение его лица было тупое, и он лез из кожи, чтобы казаться любезным.
— Я, право, не знаю… — мямлил он, как бы находясь в затруднительном положении, — смею ли я просить так много… нет, не я, поймите меня, я только… в самом деле, ну, если бы вы работали врачом в каком-нибудь месте и не имели себе замены и вас позвали бы к злейшему врагу, которому надо без промедления сделать операцию аппендицита, как бы вы поступили? Ясно, что вы последовали бы голосу вашей совести и долга. В журналистике бывает…
— О чем идет речь? — спросил Байкич, слегка раздраженный тем, что Бурмаз так тянет.
