— Я не имею обыкновения выступать при подобных обстоятельствах. Таков мой принцип, от которого я никогда не отступаю или во всяком случае очень редко. Но трудное положение в стране, легкомыслие, с каким говорится об основах нашего государственного здания, ставшего предметом межпартийных распрей и комбинаций, заставляют меня, господа, самым энергичным образом встать на защиту наших священных достижений. Господа! Я буду краток. Мы все хотим, чтобы аграрная партия заняла здесь надлежащее место, которое ей принадлежит на основании доверия, выраженного массой избирателей. Я полагаю, что среди нас не найдется ни одного человека, — каким бы он ни был заядлым сторонником своей партии, — который бы думал иначе. Но, господа, это желание видеть здесь аграрную партию не может простираться настолько, чтобы официально признавать за ней право исключительности и особых привилегий. Соглашение, которое законная оппозиция скупщины («А ты сам кто?» — спросил чей-то голос, но Деспотович не ответил) заключила с аграрной партией, как раз и дает ей такую особую привилегию, против чего необходимо протестовать. Даже если бы аграрная партия имела исключительные заслуги перед страной («А ты… у тебя есть такие заслуги?» — послышался тот же голос)… Негодяй! Я отдал сына ради свободы родины. — Деспотович изо всей силы ударил по кафедре. — Сына! Дальше! О чем еще желаете вы меня спросить? — Он прислушался к полной тишине, водворившейся в зале. И успокоился. — Я хотел сказать, что мы страна демократическая, и если у нас одинаковые права, то одинаковые и обязанности. «Соглашение» между тем предоставляет аграрной партии права, но не накладывает обязанностей. Я счел необходимым высказать это публично, а так как с формальной стороны к мандатам придраться нельзя, то от имени своих товарищей и своего заявляю…
— От чьего имени? Говорите!
— От чьего имени выступаете?
Снова послышался свист. Зал опять гудел. Байкич чувствовал, как по спине у него ползли капельки пота и бегали мурашки.
— …объявляю от имени своих товарищей и своего собственного, от имени независимой общенациональной партии, что мы не будем голосовать против, но все-таки воздержимся от голосования, оставляя за собой право, когда аграрная партия присягнет конституции, занять по отношению к ней соответствующую позицию.
Волнение в зале разгоралось. Значит, все-таки… Независимая общенациональная? Но сколько депутатов идет за Деспотовичем? Сколько остается в общенациональной партии? Достаточно ли приверженцев у Деспотовича, чтобы провалить крупные планы оппозиции? Никто не обращал внимания на председателя скупщины, который стоял и ждал возможности высказаться. Проверка была обеспечена, о ней уже больше никто не думал. Чем скорее, тем лучше. Теперь центр тяжести был перенесен на другое. В зале больше не было ни Солдатовича, ни Деспотовича. Может быть?.. Наконец, председатель смог заговорить.
— Господа, сознавая историческое значение этого момента…
Голосование было проведено вставанием.
— Объявляю, что Народная скупщина большинством голосов приняла отчет мандатной комиссии. Приглашаю господ депутатов…
В зал вошло человек десять, среди которых выделялось несколько крестьян в синих суконных куртках с блестящими медными пуговицами. К ним сразу протянулось множество рук, послышались рукоплескания. Но по всему чувствовалось, что внимание большинства занято другим.
— Председатель скупщины — сторонник Солдатовича, так ведь? — тихо спросил Байкич у Марковаца.
— Да. А заместитель председателя — сторонник Деспотовича, — ответил также шепотом Марковац.
— Так значит… — Байкичем вдруг овладел смех. — «Историческое значение момента!.. Рады, что можем вас поздравить». — Байкич давился от смеха. — Да это лучше всякого Мольера! В тысячу раз лучше!
Марковац смотрел на него с симпатией. «Он подходит к концу первого этапа, — подумал он, — ему все уже смешно».
