Он в очередной раз умолк и молчал долго-долго. Так долго, что Зеномаха подошла, склонилась, взволнованно взяла его руку, а затем тихо-тихо произнесла, но услышали все:
— Мудрейший Архарис закончил свой путь.
Совет шумел — там составляли списки для голосований, кто может стать главой совета, кто хочет, и кого предлагают. И сразу шли голосования — атланты поднимали руки, а писари заполняли свитки. Все были оживлены, все шумели и спорили до хрипоты, а на помосте все так же стояло кресло-колесница с Архарисом, чью голову накрыли тканью прямо поверх серебряной шапки. Казалось, он до сих пор смотрит из-за ткани в зал с горечью и осуждением. Про Калиандру и ее речь все забыли абсолютно, будто она не говорила ничего.
Калиандра стояла, закрыв лицо руками.
— Почему ты на меня не обращаешь внимания? — допытывался Тео, пытаясь ее обнять. — Это делает меня печальным!
— Тео, милый, я не смогла ничего, отец был прав, — всхлипнула Калиандра. — Он говорил, что уже поздно, Атлантиду не спасти, и никто уже ничего не услышит. Все было зря, Тео, я зря здесь…
— Подожди, а как же я?
— Ты тоже сделал, что мог, Тео. Я же всю голову сломала, как так подстроить, как так придумать, как схитрить, чтобы попасть к Архарису и заговорить с ним! А ты меня отвез к нему почти без моих подсказок!
Тео резко отстранился.
— Вот оно что! — закричал он. — Я понял! Понял, от чего у меня такая тяжесть на сердце! Ты просто использовала меня! Тебе нужен был Архарис! Я для тебя никто, возничий, пегас!
— Тео, опомнись! — закричала Калиандра. — Я же люблю тебя! Я полюбила тебя с той минуты, как впервые увидела! Я же с тобой и только с тобой!
— Не подходи ко мне! — заорал Тео, оттолкнул ее и бросился прочь из храма.
Калиандра кинулась за ним.
Она догнала его и говорила с ним, и обнимала, они ходили по набережным, но Тео оставался безутешен. Он то сжимал зубы и бледнел, то начинал ругаться, то плакал. А в какой-то момент сорвал с себя плащ и бросил в море с парапета — белая плоская шкура неловко шевелила в воздухе изящными когтистыми лапками, мелькнули напоследок недоуменные черные глазки на мордочке, и море поглотило его целиком, даже пузырей не всплыло.
Калиандра довела Тео до дома, уложила в постель и приготовила горячей фруктовой воды. Но Тео отвернулся от нее, закрылся с головой шелковой тканью и ничего не отвечал.
Тогда Калиандра бросилась в храм Посейдона. Здесь было не пробиться — собрались почти все жители Атлантиды, все галдели и ссорились. Калиандра протиснулась внутрь, увидела Ильмара с Геогором и встала рядом с ними.
— Анатем не выходит, — торжественно объявлял писарь с помоста, зачитывая список. — Месарис не выходит. — Семиген не выходит. Остаются двое: Зеномаха и Глорифант.
— Ну и за кого теперь? — растерянно сказал Геогор. — Зеномаха же врач. Если она станет целые дни заниматься Советом, кто будет нас врачевать?
— Да какая она врач, — отмахнулся Ильмар. — Она даже про лечение песком не слышала. Она женщина — вот в чем дело. Что станет с Атлантидой, если у нее случится женская истерика? Если б я имел право голоса в Атлантиде, я…
— Глорифант сказал, — доверительно обернулся к ним бородатый детина, — что она и отравила Архариса!
— Последнее голосование! — объявил писарь. — Кто за Зеномаху?
Калиандра видела, как поднимаются над толпой руки — много, достаточно много, то тут, то там, везде, больше половины зала.
— Кто за Глорифанта?
Взметнулся целый лес рук — Калиандре показалось, что на этот раз руки поднял весь зал. А следом послышался торжествующий крик:
— Яяя!!! Я Премьер Космоса! Теперь я сделаю всё, как надо! Мы украсим золотом все дома Атлантиды! Мы уничтожим всех китов! Мы найдем и бросим в темницы всех пекарей, которые жалеют муку для хлебов, у нас снова будет вкусный хлеб! Мы заставим жадных гиперборейцев вернуться к нам в Атлантиду или пусть сдохнут!
В зале царило ликование, все прыгали, махали руками, с Калиандры чуть не сбили шапку.
— Но как?! — недоумевала она. — Но почему?
Она встретилась глазами с Геогором.
— Пекари обнаглели, — подтвердил тот.
Калиандра осталась жить в доме Геогора, но на нее никто больше не обращал внимания, кроме Тео. Он то требовал внимания, то лежал лицом к стене, то переставал с ней разговаривать, то рыдал и обвинял.
Небесные сияния теперь были в небе каждый вечер, все чаще вспыхивали разряды молний без гроз, и в воздухе плыл тонкий запах электричества, знакомый Калиандре по лаборатории отца.
Калиандра нашла в подвале дома старую серебряную утварь и хотела смастерить несколько шапок, но быстро поняла, что она никого не сможет уговорить их надеть.