Затем вышел Мнемархон — сухонький старичок с тонкой птичьей шеей, поросшей редким седым волосом. На его плече сидела большая птица ярчайших пестрых цветов с большим хохолком и горбатым клювом. Мнемархон долго рассказывал, что его новая птица уже умеет говорить целых три слова: «кушать», «храм» и «наука». Мнемархон щекотал птицу костлявым пальцем, но та лишь вертелась, чесалась клювом и никак не хотела говорить. Потом наконец произнесла «ук-ук! хрррам!», и в зале вежливо похлопали.
Затем в сцену взобрался Глорифант и принялся кричать, что говорящая птица — вздор, а родить следует малых хищных зверей, невидимых простым глазом, и это всё будет, как только он, Глорифант, станет премьером космоса. Его терпеливо выслушали, а затем начался шум: кто-то в зале захлопал, кто-то оглушительно засвистел, все повскакивали с кресел и принялись спорить, а где-то вспыхнула драка.
— Атланты, опомнитесь, вы ведете себя как звери! — метался Ильмар, пытаясь разнять дерущихся. — История еще не знала драк в храме Посейдона! Неслыханное кощунство!
Наконец все утихло, спорщиков выкинули из храма.
Тогда вышла Зеномаха, ведя перед собой кресло-колесницу из орихалка, но с большими деревянными колесами, как от телеги. В кресле сидел старик Архарис. По залу пронесся вздох грусти — Архарис был совсем плох: глаза него ввалились внутрь, лицо было желтым, губы растрескавшимися, а руки мелко дрожали, сжимая поручни кресла. И лишь голос его был все так же силен. Зал почтительно стих.
— Атланты, — начал он свою речь, — я много думал, читал знамения и знаки. Мы, дети богов, великий город Атлантида и великий город Гиперборея, много веков жили, презирая все, кроме добродетели. Ни во что не ставили богатство и почитали груды золота и орихалка за досадное бремя. И верили, что наша цивилизация будет цвести, пока не погаснет Солнце. Но древние пророчества говорили, что она погибнет раньше Солнца. Я всю жизнь верил, что Атлантида погибнет, когда ослабеет унаследованная от богов доля, многократно растворяясь в смертной примеси, и мы утратим благопристойность. Я и сейчас верю в это. Друг моей юности, мудрейший Софарис, говорил, что Атлантида погибнет еще раньше: если мы утратим благопристойность, среди атлантов прорастет заносчивость и невежество, а научные гимнасии превратятся в места упражнений для мужей и коней. Вчера я говорил с его дочерью — она принесла плохие вести и считает, что Атлантида погибнет в самое ближайшее время — от небесного гнева богов. Я хочу, чтобы вы выслушали ее, атланты, и мы вместе примем решение…
Он взмахнул слабой рукой. Зеномаха увезла кресло-колесницу вглубь, а на помост из орихалка поднялась Калиандра.
— Это же химера! — заорал Глорифант. — Долой!
Но Калиандра не удостоила его взглядом и начала говорить. Она рассказала все, что говорила вчера Архарису, и даже больше. Она рассказала про эпидемии безумства в племенах диких земель, что начались год назад в южных широтах, про войны племен, кровавых каннибалов и спятивших проповедников. Она велела принести световое перо, о котором слышала от отца, и рисовала на потолке формулы небесной математики. Она рассказывала о том, как просто сделать серебряную шапку самому, и как надо их просто сделать много, много-много, на всех атлантов, на всех гиперборейцев, а если хватит сил, то и на всех несчастных людей, жителей диких земель, ибо слава и миссия атлантов быть примером и хозяином, и кто позаботится о людях и зверях, если не атланты? Она замолкла лишь когда поняла, что зал начал уставать.
И тут же на помост вылез Глорифант.
— Это химера! — повторил он, указывая пальцем.
— Я передаю слова моего отца.
— Да мне наплевать!
— Ты никогда не посмеешь плюнуть в лицо дочери Софариса! — ответила Калиандра и усмехнулась.
Глорифант захохотал и плюнул ей в лицо. Калиандра вытерла лицо белоснежным платком с синей вышивкой, аккуратно сложила его и спрятала за пазуху.
Тут же на сцену вылез Геогор и залепил Глорифанту пощечину:
— Как смеешь вести себя так на помосте совета!
Их разняли и увели со сцены. Тео встретил ее и обнял.
— Я говорил, что тебе не надо было идти!
— Я знаю, что делаю, — отмахнулась Калиандра.
Зеномаха снова выкатила кресло-колесницу с Архарисом. И сердце Калиандры забилось, когда она увидела на его голове серебряную шапку — не такую грубую, как у нее, более тонкую, изящную, царственную. Значит, Архарис поверил, успел распорядиться, и теперь все вслед за ним наденут серебро и войлок…
Но шапка была тяжела, и голова Архариса безвольно свешивалась к груди, будто он спал. Но как только кресло оказалось посреди сцены, он вскинул голову на подушку кресла и заговорил — тяжело дыша, с большими паузами. Голос его в наступившей тишине разносился эхом под сводами зала.
— Мы услышали то, что нам суждено услышать… И должны поступить так, как достойно поступать атлантам… Поэтому я созвал всех вас, детей богов… В славнейшую из обителей, утвержденную в средоточии мира, из которой можно лицезреть все причастное рождению… И я обращаюсь к собравшимся… с такими словами…