Скрещение судеб полностью

Кто-то заметил, что в этом романе, собственно говоря, и есть только одна Кристин, а мужчины там словно тени и играют подсобную роль, они статисты.

– Как и в жизни! – сказала Марина Ивановна. – В любви главная роль принадлежит женщине, она ведет игру, не вы, она вас выбирает, вы не ведущие, ведомые!..

– Но Марина Ивановна, оставьте нам хотя бы иллюзию того, что мы вас все же завоевываем!..

– Ну, если вам доставляет удовольствие жить ложью и верить уловкам тех женщин, которые, потакая вам, притворствуют, – живите самообманом!

Но самообманом, в общем-то, жила она сама, придумывала людей, придумывала отношения, придумывала ситуации. Она была и автором, и постановщиком этих ненаписанных пьес! И заглавную роль в них исполняла сама.

Она, должно быть, и вправду верила, что видела однажды ночью лицо Тони, жены Тарковского, прильнувшее к ее окну на Покровском бульваре, и ее метнувшуюся тень… И это на седьмом этаже, на узеньком декоративном балкончике, который по прихоти архитектора опоясывал фасад, так что на балкончик этот выходили окна всех квартир, но ни одной двери![83]

Каждое новое увлечение она переживала, словно все было в первый раз, в ней жила неистребимая молодость чувств и восприятия. «Во мне – таинственно! – уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением – изумлением – и доверием…» Это она записала все в той же тетради 1940 года, когда ей уже было сорок восемь лет.

Она была женщиной, и, быть может, в большей степени, чем другие. Более уязвимой, и более ранимой, и более других нуждавшейся в любви, но в силу своего характера, темперамента, тех бурь, которые бушевали в ней, она – столь гениально умевшая выразить себя в стихах и в прозе – не очень-то, видно, умела «выразить» себя в жизни, в жизненных ситуациях, в отношениях и столкновениях с людьми, она была вне нормы той принятой и устоявшейся обыденности, средственности отношений. Она была инопланетянином. Она и те, с кем она сталкивалась, шли по разным параллелям. И она страдала от отсутствия взаимности. Она пыталась уговорить себя, что «презрение ко мне есть презрение к себе, к лучшему в себе, к лучшему себе…». Но это не приносило ей успокоения и счастья. Она писала: «Когда мы молоды, они нам не дают проходу. Когда мы уже… они идут на нас как на вещь (личный опыт)». Она видела себя в зеркале, себя сорокового года: «…убитую, и такую плачевную… просто смеюсь! – (Это я???)». И еще раньше: «Я очень постарела… почти вся голова седая… и морда зеленая: в цвет глаз, никакого отличия…» Но «мне все еще нужно, чтобы меня любили: давали мне любить себя: во мне нуждались – как в хлебе. (И скромно – и безумно по требовательности)».

Говорила она это Тесковой в 1936 году, могла это сказать и в 1940-м…

По словам Яковлевой, Тарковский – «последний всплеск Марины»; быть может, и так – времени у нее уже оставалось слишком мало… Яковлева говорила, что после того, как весной 1941 года на книжном базаре Тарковский не подошел к Марине Ивановне и она на него рассердилась, они больше уже не встречались. Но мы как-то разговорились с Арсением, и он сказал, что виделись они с Мариной Ивановной почти до самого ее отъезда и однажды, уже в дни войны, столкнулись на Арбатской площади, и их настигла бомбежка. Они укрылись в бомбоубежище. Марина Ивановна была в паническом состоянии. Она сидела в бомбоубежище, обхватив руками колени, и, раскачиваясь, повторяла все одну и ту же фразу: – А он все идет и идет…

Октябрь 1940 года.

У Мура в дневнике есть запись:

«6. Х.40… Возьму у Тарасенкова Олдингтона и Хаксли.

8. Х.40… Взял у Тарасенкова Грина и “Закономерность” Вирты.

17. Х.40… Тарасенков – полезнейший человек – живая библиотека: я питаюсь его книгами…» «…С величайшим удовольствием прочел рассказы и стихотворения в прозе Тургенева, “Матросскую песнь” Мак-Орлана, стихи Мандельштама и Долматовского (между прочим, Долматовский – превосходный поэт), перечел Чехова, попытался читать Толстого (Ал. Ник) и Федина, но безуспешно – бросил. Сейчас читаю “Детство” П.Вайян-Кутюрье; очень нравится (потому что похоже на Арагона, а я поклонник Арагона). Прочел также “Рыжика” Ж. Ренара (помнишь фильм?), потом сочинение Шеллера-Михайлова “Ртищев” (мрачно, 80-е годы), “Мелкого Беса” Сологуба (тоже мрачно, затхло). Из русских прозаиков впереди всех идут Лермонтов, Тургенев, Достоевский и Чехов. Не Пушкин, а Лермонтов – подлинный родоначальник русской прозы. У Тургенева – замечательный язык; он неподражаем. Достоевский – могуч и умен, как дьявол. Чехов же показал подлинного, обнаженного человека. Какие писатели! Они, по крайней мере, равны великим писателям Запада: Достоевский же, а отчасти и Чехов, и выше этих писателей. Бальзак тяжел и напичкан нелепым мировоззрением. Стендаль устарел со своим навязчивым антиклерикализмом (как и А.Франс), Гюго – нечитаем сейчас, Флобер скатился в артистизм, Золя назойлив со своими дегенератами…» – И это все пишет пятнадцатилетний мальчишка![84]