24 октября Марина Ивановна записала в тетради:
«Вот, составляю книгу, вставляю, проверяю, плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и – почти уверена, что не возьмут, диву далась бы – если бы взяли. Ну́ –
Ну – не выйдет, буду переводить, зажму рот тем, которые говорят: – Почему Вы не пишете? – Потому что время – одно, и его мало, и писать себе в тетрадку –
По крайней мере – постаралась».
Первого ноября книга сдана в редакцию, отвезена на угол Большого Черкасского и улицы 25 Октября, бывшей Никольской, в тот дом, что стоит за спиной станции метро на площади Дзержинского.
Идут разговоры, что вот-вот должен состояться творческий вечер Цветаевой в клубе писателей, закрытый вечер, только для литераторов. Говорят, что вечер, может быть, даже устроят в дубовом зале, ибо в восьмой комнате на втором этаже (кажется, тогда она называлась гостиной – там был камин и стоял мраморный бюст Шота Руставели) мало места и всех желающих не разместить.
В октябре или еще в сентябре – журналы всегда опаздывали – вышел 7–8 номер «Интернациональной литературы», где были впервые после возвращения Марины Ивановны в Россию напечатаны ее переводы на русский язык[86].
Одни – оптимисты вроде Тарасенкова – видели в том, что имя Марины Ивановны появилось на страницах журнала, хорошее предзнаменование и верили, что это только начало и недалеко то время, когда начнут печатать и ее собственные стихи. Другие, наоборот, опасались, что как бы ее имя не привлекло внимания кого не следует и как бы не было ей от этого хуже…
Опубликованы были переводы Елисаветы Багряны, Николы Ланкова, Людмила Стоянова – тех самых болгар, которых она начала переводить еще в Голицыне, а в последних номерах «Интернациональной литературы», в 11–12, будут помещены переводы с ляшского Ондры Лысогорского, целая подборка, включая и «Балладу о кривой хате», в которой описывалась смерть старухи, повесившейся на крюке:
Это впоследствии даст повод для разговоров о том, что баллада была последним переводом Марины Ивановны, как бы предсказавшим ее собственную кончину. Но это все досужие вымыслы любителей выписывать сюжетные восьмерки. Баллада эта не была последним переводом Марины Ивановны, ей многое и многое еще предстоит перевести перед своим уходом…
А пока набирается Лысогорский в журнале «Интернациональная литература», Марина Ивановна успевает еще в сентябре перевести и другое его стихотворение, «Сон вагонов», да еще немецкие песенки, которые приносит Николай Николаевич Вильмонт. Но они, как и «Сон вагонов», как и многие, многие другие переводы, так и не будут напечатаны при ее жизни.
И тогда же, в сентябре, она возвращается к переводу «Плаванья» Бодлера; она начала этот перевод еще в июне, но в летние месяцы у нее не было времени всерьез работать. 31 августа она писала Меркурьевой: «Уже больше месяца не перевожу ничего, просто не притрагиваюсь к тетради: таможня, багаж, продажи, подарки (кому – что), беготня по объявлениям (дала четыре – и ничего не вышло) – семья – переезд…» И только теперь на Покровском бульваре она снова приступает к Бодлеру. И хотя в октябре она всецело занята составлением своей книги, а Бодлера «придется отложить», но все же она работает и над переводом, и в ноябре работает, и делает 12 вариантов! Пока не добивается единственного мыслимого для нее варианта.
В ту осень 1940-го, да, собственно говоря, уже и с лета, со времени переезда Марины Ивановны из Голицына в Москву, круг ее знакомых расширяется, как вспоминает впоследствии Борис Леонидович: «Она была на очень высоком счету в лит<ературном> обществе и среди понимающих входила в моду, в ней принимали участие мои личные друзья Гаррик[87], Асмусы, Коля Вильям[88], наконец, Асеев…» И хотя ей всегда и во все времена с людьми – «почти со всеми – сосуще-скучно, и в каждом кругу – «я чужая», и все же она проводит вечера где-нибудь, у кого-нибудь.
И часто с Муром, она, должно быть, бежит от одиночества с ним вдвоем в той комнате на Покровском бульваре, где так неуютно и сиро. Бежит от дум своих, от тоски, и потом, может быть, ей действительно была нужна хотя бы такая малая аудитория, но все же аудитория, и это ей заменяло гласность… Но, может, она еще так охотно принимала приглашения, ибо знала – в московских домах будет ужин, и не надо думать, чем накормить Мура.
Я не могу перечислить всех домов, в которых Марина Ивановна тогда бывала, и всех, с кем она встречалась. Я видела ее у Асмусов, у Вильмонтов, у Асеева.
