Аля еще в пути, она двадцать два дня будет в пути, а почтовые открытки от Марины Ивановны уже идут на Княжий Погост. Это первая возможность хоть что-то сообщить ей о себе, об отце, хотя бы о том, что принимают передачи, о семье. Почти полтора года прошло с той летней ночи, когда увели Алю с болшевской дачи…
5 февраля 1941 года Марина Ивановна посылает Але открытку:
«…Теперь жду вести от тебя, я, когда носила деньги, всегда писала адр<ес> и телеф<он>, надеясь на свидание…»
«…Муля нам неизменно-предан и во всем помогает, это золотое сердце. Собирается к тебе, сам все привезет. Пиши насчет летнего. Вообще ты пиши – о себе, а мы будем писать – о себе. Вопросов, экономя место, не ставлю, но ответов жду: климат, условия, здоровье. Будь здорова, целую тебя, если бы не Мур (хворый), я бы сама сейчас собралась, но твердо надеюсь, что как-нб. осуществлю это позже. Обнимаю тебя. Мама».
15 марта Муля пишет Але о Цветаевой: «…В “Дружбе народов” напечатаны Маринины переводы грузинских поэтов, которые получили высокую оценку многих писателей. Мама будет ограничиваться одними открытками, пока не удостоверится, что ты их получаешь. Работает Марина много и со вкусом. Твой браток прекрасно идет по учебе, даже по точным наукам, – он выровнялся, стал необычайно красивым юношей и отменным франтом…»
18 марта Марина Ивановна не первый раз повторяет одно и то же, боясь, что открытки не доходят.
«…Все будет, и всё будет – хорошее, всё хорошее будет. О тв<оем> отъезде узнала 27-го янв<аря>, когда принесла передачу, сначала писала на Котлас, потом (справилась на Кузнецком) на Княжий Погост. Муля отправил ряд телегр<амм> и даже одну – начальнику лагеря – и, наконец, твой адрес – твоей рукой! Будем радоваться. Худшее – позади…»
«…Все по твоему списку достанем, остальное докупим, многое уже есть: новое черное пальто на шерст<яной> вате – здоровенное, – мерили на меня, шил портной, серые фетровые валенки с калошами – мой первый подарок, еще осенью 1939 г., мои Паризьен моржев<ые> желтые полуботинки с ботиками, элегантные и непроноские, черное шерст<яное> платье (подарок Мули), словом – много, много чего, и все – новое. Мы для тебя собираем уже 1½ года. О нас: 8 ноября[96] 1939 г. мы ушли из Болшева – навсегда, месяц жили у Лили; на твоем пепелище, зимовали с деятельной помощью Литфонда в Голицыне Белорусск<ой> дороги (столовались в Писат<ельском> Доме), летом жили в Универс<итете>, и осенью, наконец, после беск<онечных> мытарств нашли эту комнату – на 2 года (газ, электр<ичество>, телефон, 7 эт<аж>[97], даже кусок балкона! Но попадать на него из окна), где тебе и пишу. Тебе пишут Лиля, Зина и Нина. С Ниной у нас настоящая дружба, золотое сердце, цельный и полный человек…»
«…Непрерывно перевожу – всех: франц<узов>, немцев, поляков, болгар, чехов, и сейчас – белорусских евреев, целую книгу. Один мой перевод (болг<арской> поэтессы) уже читали по радио, а Журавлев собир<ается> читать только что вышедшего в Дружбе Народов (пришлю) моего грузинского Барса. Есть друзья, немного, но преданные. Мур учится в 8-ом кл<ассе> соседней школы. Ты бы его не узнала: он совершенно-худой и прозрачный…»
И в других письмах Марина Ивановна пишет о Муре: худой, прозрачный, слабый, хрупкий, но он производил впечатление вполне здорового юноши, и действительно худым и измученным я увидела его впервые в Ташкенте…
«22-го марта 1941 г., день весеннего равноденствия.
Дорогая Аля! В день весеннего равноденствия пытаюсь написать тебе первое письмо – открыток по точному адр<есу> было шесть, с Муриными двумя – восемь, а до этого писала на Княжий Погост, но это не в счет…»
«…Мур учится в 4-ой счетом школе (3-тья была на Тверской, образцовая) – 8-ом кл<ассе>. Блестящ по всем гуманитарн<ым> наукам, литер<атуре> – сплошные отлично, лучше всех в классе знает язык, читает доклады с собственными мнениями и т. д., отлично и по черчению, все остальное – посильно, но так как
«…Муля только тобой и жив, после писем повеселел, подписал договор на большую работу, деятельно собирается к тебе. Он был нам неустанным и неизменным помощником – с самой минуты твоего ухода. Папе 10-го передачу приняли, ничего не знаю о нем с 10-го Октября 1939 г.
Тебе пишут Лиля и Нина. Вчера мы у нее были на дне рождения, я подарила ей старенькую оловянную чашечку – кофейную, ты их наверное помнишь, и пили вино – за твое здоровье и возвращение, она вспомнила, как вместе с тобой проводила этот день. Она очень худая и все время болеет, но молодец и – настоящий человек…
У нас очень холодно, была весна и прошла, вчера, возвращаясь от Нины, мы с Муром совсем окоченели, мороз сбривал голову…»
