Думается, что тот «некто» с положением и весом, кто предложил Марине Ивановне издать книгу с «контрактом и авансом» тогда в Голицыне, зимой 1940 года, и был Петр Иванович Чагин, приезжавший туда кого-то навестить. Во всяком случае, мимо Марины Ивановны он пройти не мог, и явно по его распоряжению ей выплачивали в издательстве деньги за ненапечатанные переводы стихов, и заключили с ней договор на книгу, и включили в план, и не отказались от книги, несмотря на отрицательный отзыв Зелинского. Ведь возглавляй издательство какой-нибудь чиновник, все было бы иначе, и старания Гольцева, Яковлевой, Рябининой, Зырянова оставались бы тщетными…
Яковлева писала, что, встретившись с Мариной Ивановной весной 1940 года, они быстро сошлись, «причиной тому послужило, конечно, то, что я в те годы вела общественную работу, возглавляя творческую комиссию в групкоме, и могла оказать некоторое содействие Марине, включив ее в работу этой комиссии. Надо сказать, что М.И. не состояла ни в Союзе, ни в Литфонде. Став членом групкома, организации профсоюзной, она почувствовала некую почву под ногами. Я лично без помощи и горячего участия в судьбе М.И. ответственного секретаря групкома тов. Зырянова, разумеется, ничего для нее сделать не могла бы, честь и слава тов. Зырянову, простому человеку, честному партийцу, который в те годы, когда М.И. была в общественном смысле на положении какого-то парии, отщепенца, не побоялся прийти к ней на помощь, приютить ее в групкоме, приветить, исхлопотать для нее в Гослитиздате работу по переводам, а стало быть, материальную поддержку».
Венедикт Ермилович Зырянов, вероятно, и вправду был хороший человек и старался помочь Марине Ивановне. Может быть, это он и поставил вопрос о приеме ее в групком перед Фадеевым, во всяком случае, без согласования с Союзом писателей, без «добро» Фадеева он бы сам провести Марину Ивановну в групком не смог, и доказательством этому может служить хотя бы тот факт, что собрание вел Бахметьев, он даже, кажется, в это время был и председателем этого групкома. В противоположность Зырянову, Бахметьев был человек отнюдь не добрый, и уж он бы жалеть Марину Ивановну не стал, и достаточно было бы одного его иезуитского вопроса, и ее не приняли бы.
Писатель он был бесталанный и в литературе не смыслил ничего, все талантливое ненавидел. Был желчный, завистливый и угрюмый. Пользуясь репутацией старейшего члена партии, любил на собраниях прерывать оратора и с «большевистской прямотой» задавать в упор вопрос: «Ты о себе лучше скажи! Кто ты есть? С кем ты, деятель культуры? Позиция твоя мне не ясна…» Как-то, уже совсем дряхлый, полуслепой, полуглухой, на одном из собраний, не разглядев выступавшего, но не в силах удержаться, он крикнул: «А что сам-то ты в семнадцатом году делал?» – и выступавший небрежно бросил: «Под стол пешком ходил!»
И внешность его не вызывала симпатии: лисья мордочка, колючие глазки, прятавшиеся в щелях век. Все знали, что встреча с ним добра не принесет, он уж как-нибудь да постарается испортить настроение. Я помню, как однажды Тарасенков, придя из редакции, смеясь, рассказывал о визите Бахметьева, только что вернувшегося из Кисловодска, из санатория.
– Понимаешь ты, – говорил он Тарасенкову, – как раз при нас там, в Кисловодске, секретарь райкома помер. Ну мы, естественно, и пошли с женой, с Марией Федоровной, отдать, так сказать, последний партийный долг усопшему. Подошли мы к гробу, глянули и аж обомлели! Вылитый ты в гробу лежишь! И помер-то тот секретарь райкома как раз от туберкулеза!.. Это я тебе к чему говорю: это я тебе к тому говорю, что ты уж смотри, того, не подкачай! Лечись от туберкулеза, возраст-то у тебя опасный, а то не ровен час помрешь!
Смеяться Тарасенков смеялся, да только недавно от милиарного туберкулеза умер мой отец, это было в 1946 году. Бахметьев об этом знал. Вся семья наша была на учете в туберкулезном диспансере, и у Тарасенкова в том году открылся туберкулез.
А еще ходил рассказ о встрече Бахметьева с Леоновым в Переделкине.
«Здравствуй, Леонид Максимович!» – «Здравствуйте, Владимир Матвеевич». – «Ну как, все кактусы собираешь?» – «Собираю». – «Из-за границы, говорят, присылают-то тебе?» – «Присылают. Вот из Австралии сейчас получил, редчайший экземпляр». – «А не боишься?» – «А чего же бояться?» – «А как же, связь с заграницей, как-никак все ж таки». – «Так то же, Владимир Матвеевич, кактусы». – «Ну, не скажи, Леонид Максимович, кактусы кактусами, это конечно, а под видом-то кактусов всякое чуждое влияние протащить можно. Австралия-то буржуазная страна, капиталистическая! Да чего с тебя возьмешь-то, Леонид Максимович, чего объяснять-то тебе? Не наш ты человек! Это ж каждому ясно – не советский ты человек!.. Ну да уж ладно, бывай здоровенек, Леонид Максимович, бывай здоровенек!»
И пошел дальше. А то по дороге идет молодой Симонов, он только что на Сталинскую премию купил первую свою дачу.
