Я тебе уже писала, что твои вещи свободны, мне поручили самой снять печати, так что все достанем, кстати, моль ничего не поела. Вообще, все цело: и книги, и игрушки, и много фотографий. А лубяную вроде-банки я взяла к себе и держу в ней бусы. Не прислать ли тебе серебряного браслета с бирюзой – для другой руки, его можно носить не снимая и даже трудно снять. И м.б. какое-нб. кольцо? Но – раз уж вопросы – ответь: какое одеяло (твое голубое второе пропало в Болшеве с многим остальным – но не твоим) – есть: мое пестрое вязаное – большое, не тяжелое, теплое – твой папин бэжевый плэд, но он маленький – темно-синяя испанская шаль. Я бы все-таки – вязаное, а шаль – со следующей оказией, она все равно – твоя. Пришлю и нафталина. Мешки уже готовы. Есть два платья – суровое, из Номы[98] и другое, понаряднее, приладим рукава. Муля клянется, что достанет гвоздичного масла от комаров, – дивный запах, обожаю с детства. И много мелочей будет, для подарков.
У нас весна, пока еще – свежеватая, лед не тронулся. Вчера уборщица принесла мне вербу – подарила – и вечером (у меня огромное окно, во всю стену) я сквозь нее глядела на огромную желтую луну, и луна – сквозь нее – на меня. С вербочкою светлошерстой, светлошерстая сама… – и даже весьма светлошерстая! Мур мне нынче негодующе сказал: – Мама, ты похожа на страшную деревенскую старуху! – и мне очень понравилось – что деревенскую. Бедный Кот, он так любит красоту и порядок, а комната – вроде нашей в Борисоглебском, слишком много вещей, все по вертикали. Главная Котова радость – радио, которое стало – неизвестно с чего – давать решительно все. Недавно слышали из Америки Еву Кюри. Это большой ресурс. Аля, среди моих сокровищ (пишу тебе глупости) хранится твоя хлебная кошечка, с усами. Поцелуй за меня Рыжего, хороший кот. А у меня, после того, твоего, который лазил Николке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем.
Кончаю своих Белорусских евреев, перевожу каждый день, главная трудность – бессвязность, случайность и неточность образов, все распадается, сплошная склейка и сшивка. Некоторые пишут без рифм и без размера. После Белорусских евреев, кажется, будут балты. Своего не пишу – некогда, много работы по дому, уборщица приходит раз в неделю. Я тоже перечитывала Лескова – прошлой зимой в Голицыне, а Бенвенуто читала, когда мне было 17 лет, в гетевском переводе и особенно помню саламандру и пощечину.
Несколько раз за́ зиму была у Нины, она все хворает, но работает, и когда только может – радуется. Подарила ей лже-меховую курточку, коротенькую, она совсем замерзла, и на рождение одну из своих металлических чашек, – из к-ых никто не пьет, кроме меня – и нее.
Хочу отправить нынче, кончаю. Держись и бодрись, надеюсь, что Мулина поездка уже дело дней. Меня на днях провели в группком Гослитиздата – единогласно. Вообще, я стараюсь.
Будь здорова, целую. Мулины дела очень поправились, он добился чего хотел, и сейчас у него много работы. Мур пишет сам.
Мама.
Не послать ли браслета для другой руки? Должно быть, когда Алю уводили с болшевской дачи, у нее на руке был браслет, который она не успела снять на ночь. И теперь Марина Ивановна предлагает ей и для другой руки… Это в лагерь-то, на Княжий Погост!..
Марина Ивановна столько ночей провела «в толкучих очередях» у тюрем. Она столько наслушалась о лагерях, о тяжком подневольном труде за колючей проволокой, о жизни в бараках! Она все запоминает, прислушивается к советам – сушит овощи, запасает чеснок, она знает – это спасает там от цинги. И в то же время она, как всегда, живет в двух измерениях, и оттуда, из своей стратосферы, – не послать ли браслет с бирюзой!..
В мае Муру выдают паспорт, который он должен был получить еще в феврале. 16 мая Марина Ивановна сообщает Але:
«…А Мур нынче идет за паспортом – наконец, добился! было трудно, п.ч. не было метрики, а без паспорта нельзя, п.ч. уже 16 лет. А про именины его мы
