В этом же письме от 16 мая Марина Ивановна говорит Але об отце: «…На днях носили с Мулей ему вещи, целый огромный, почти в человеческий рост, мешок, сшитый Зиной по всем правилам, с двойным дном, боковыми карманами и глазками для продержки, все без единой металлической части. Т. к. в открытке было только “принесите вещи такому-то”, то я уж сама должна была решить – что, и многое мне вернули: валенки, шапку, варежки, непромок. пальто, вязаную куртку, ночн. туфли, подушку и галстук. Зато приняли: его серое пальто, положенное на шерстяную вату, новые гигантские башмаки, черные с калошами 15 номер! (Искала
«…Это было 5-го мая, а 10-го передачу приняли. А больше о нем не знаю ничего…»
Теперь стало известно, что суд над Сергеем Яковлевичем состоялся 6 июля 1941 года. «Дела» многих, когда началась война, спешно пересматривались, и лагерь, тюремное заключение заменялись расстрелом. А раз 5 мая у Марины Ивановны принимают вещи, явно предназначенные для этапа: одеяло, простыни, наволочки, то можно было бы предположить, что судьба Сергея Яковлевича была решена еще до войны, до 5 мая. Так предполагала и Аля, считавшая, что если бы не война – отец уцелел бы… Но те, кто читал документы его следственного дела, утверждают, что никакого решения до 6 июля 1941 года не было, хотя следствие закончилось еще летом 1940-го.
Так что и это, как и многое в жизни Сергея Яковлевича, остается неясным…
В тот же день, 16 мая, Марина Ивановна пишет второе письмо Але:
«…Все утро писала тебе ответ – 4 мелких страницы, авось дойдет, – уже опустила. 26-го тебе отправлены были две продовольственные посылки, весом 16 кило обе, там – всё, даже печеночный экстракт. Угостишься и других угостишь, и посылать будем непрерывно[99]. Муля очень собирается ехать, но – оказывается – нужно достать разрешение здесь. Этим и занят. Я тоже приеду, но позже. Муля не только не отошел, но лез (как и Лиля) с нами в самое пекло. Вещи папе передали, и передачу 10-го приняли, а больше не знаю о нем ничего. У Мура на днях экзамены, послала тебе в письме его паспортную карточку. Аля, если бы ты знала, как я скучаю по тебе и папе. Мне очень надоело жить, но хочется дожить до конца мировой войны, чтобы понять: что – к чему. У нас радио, слушаем все вечера, берет далеко, и я иногда как дура рукоплещу – главным образом – высказываниям здравого смысла, это – большая редкость и замечаю, что я сама – сплошной здравый смысл. Он и есть – ПОЭЗИЯ. Не хворай, пожалуйста, дождись…»
А 18 мая:
«Дорогая Аля! Сегодня – тридцать лет назад – мы встретились с папой: 5-го мая 1911 г. Я купила желтых цветов – вроде кувшинок – и вынула из сундучных дебрей его карточку к-рую сама снимала, когда тебе было лет четырнадцать – и потом пошла к Лиле, и она конечно не помнила. А я все годы помнила, и, кажется, всегда одна, п.ч. папа все даты помнит, но как-то по-своему…»
В мае Марина Ивановна делает «последние поправки к Белорусским евреям, к-ые сдаются завтра и пойдут без всякой правки…» И в мае же, 22-го: «попытка песен Миньоны», а 27-го еще запись в ее тетради: «Песни Миньоны Гете, но – для музыки (к-ой не знаю…), а я и так еле-еле концы с концами свожу…»
Песни Миньоны просит перевести известная пианистка Мария Вениаминовна Юдина, с которой Марину Ивановну, по-видимому, сводит Нейгауз. Юдина мечтает издать сборник песен Шуберта с хорошими русскими текстами: те переводы, которые существуют, плохи. Марина Ивановна поначалу берется, но потом понимает, сколь трудоемка эта работа, ведь не только надо перевести текст, но и надо, чтобы текст этот лег бы на музыку, а при ее медлительности, при скрупулезности, с которой она делает любую работу, при невозможности сдать рукопись «до последней проставленной точки, а срок этой точки – известен только Богу», – она понимает, что для нее это непозволительная роскошь, ей нужно делать «верные» переводы, те, за которые заплатят деньги сейчас, и «попытка песен Миньоны» так и остается попыткой.
25 мая есть открытка, обращенная к Татьяне Кваниной:
«Милая Таня, Вы совсем пропали – и моя Сонечка тоже – и я бы очень хотела, чтобы вы обе нашлись.
Позвоните мне – лучше утром, я до 12 ч. всегда дома – К-7-96-26, и сговоримся, – только не очень откладывайте.
Целую Вас. Н.Я. сердечный привет. МЦ».
А 29-го она пишет Але:
