«Дорогая Аля, узнала от Мули, что ты получила книги и, в частности, моего Барса, только жалею, что отослала без моей надписи, – я так хотела тебе его надписать, – ведь это была моя первая работа, сразу после Болшева и Лили, как только у меня оказался стол. Скоро выходит очередная Дружба Народов, с моими поляками и частью моих евреев, пришлю непременно…»
В мае выходит журнал «Знамя», где помещен перевод Марины Ивановны «Библейские мотивы» Ицхока (Лейбуша) Переца, еврейского классика, который жил в Польше и умер в 1915 году. Теперь, в 1941-м, был его девяностолетний юбилей. Должно быть, за этими самыми стихами меня и посылал Тарасенков тогда, осенью, на Покровский бульвар к Марине Ивановне, когда она только-только туда переехала.
Перевод Марины Ивановны соседствовал с романом П. Павленко «Шамиль» и с целой поэмой Осипа Колычева, который прославился строчками: «и мать дышала рыбой косоротой» (это воспевая, так сказать, положительный образ матери!), и еще: «леса – всклокоченные как волоса…».
В мае у Марины Ивановны происходит разговор с Асеевым о ее книге, ей очень нужны деньги, надо будет вносить плату за комнату. Приехала из Заполярья хозяйка квартиры с двумя дочерьми и сам хозяин, и, быть может, они и торопят с деньгами; во всяком случае, в мае начинается тревога и отчаяние – где и как добыть эти пять тысяч рублей?
Правда, Марину Ивановну уже не устраивает комната на Покровском бульваре, и она с радостью переехала бы на другую квартиру. Она не ладит с соседями, с молодой парой – мужем и женой, которые живут в третьей комнате. Она писала Татьяне Кваниной в ноябре, что она так мечтает о
Мур тяжело переживал эти кухонные баталии.
«31.5.41. Вчера был скандал с соседями на кухне. Ругань, угрозы и т. п. Сволочи! Все эти сцены глубоко у меня на сердце залегают. Они называли мать нахалкой, сосед говорил, что она “ему нарочно вредит”, и т. п. Они – мещане, тупые, “зоологические”, как здесь любят писать. Мать вчера плакала и сегодня утром плакала из-за этого, говоря, что они несправедливы, о здравом смысле и т. п.
…Они хотят пользоваться чуть ли не всей плитой, снимают наш чайник и ставят свой, и т. п. Я матери говорю, что лучше уступать сволочам и жить без скандалов, она же говорит, что может из четырех конфорок на газе располагать двумя и что есть будет и готовить, когда ей надо, и что платит столько же, сколько и они. Они же говорят, что она нарочно готовит, когда они готовят. Скоты! А мать все это переживает, плачет из-за этого. Вчера был некий Ярополк[100], который ее утешал и уговаривал. Сегодня он также пришел. Он еще в красноармейской форме – он командир. Он всячески утешал мать. У него есть друг[101], с которым познакомилась вчера мать, который обещал научить меня плавать – он отличный пловец. Положение наше серьезно – через 2½ мес. нужно платить за квартиру 5000 р….»
Но переехать на новую квартиру не было возможности, и потом перед самой войной вышло постановление – в Москве никого не разрешалось прописывать, даже родственников. И Марине Ивановне и Муру приходилось терпеть…
В мае, а может быть, уже в начале июня был тот самый книжный базар в клубе писателей в дубовом зале, в бывшей масонской ложе, о котором я уже рассказывала…
В первых числах июня я пришла к Марине Ивановне на Покровский бульвар. Почему я у нее оказалась, не помню, должно быть, было какое-то поручение Тарасенкова, по своей инициативе я никогда бы не решилась пойти к ней.
Помню, Марина Ивановна была на кухне и как всегда в фартуке, и весь разговор происходил именно там, на кухне. Помню – какая-то мокрая простыня висела на веревке, и Марина Ивановна, двигаясь по кухне, все время от нее увертывалась и сердито отшвыривала ее рукой вместо того, чтобы просто перевесить, а мне неловко было ей об этом сказать. Она жаловалась на соседей, говорила, что они всячески ее притесняют и что, если было бы куда, она бы с радостью переехала. Она что-то готовила, и на краю кухонного стола лежал петух, синий, со вздувшимся животом, при шпорах, свесив чуть ли не до пола длинную, обросшую перьями шею.
– Что с ним делают? – спросила Марина Ивановна, гадливо глядя на петуха.
– Мама зажигает бумагу и сначала палит перья, у нас нет газа, но, наверное, это можно сделать и на газу, а потом она всегда боится раздавить желчь…
