Как говорила Аля, Марина Ивановна переписывала для Анны Андреевны некоторые стихи, особенно понравившиеся ей, и, кроме того, подарила типографские оттиски «Поэмы Горы» и «Поэмы Конца». Но о «Поэме Воздуха» Аля не упоминает, она не любила эту поэму; не упоминает она также и о том, что Анна Андреевна читала Марине Ивановне «Поэму без героя», над которой в то время работала. А в записях самой Анны Андреевны говорится:
«Когда в июне 1941 г. я прочла М.Ц. кусок поэмы (первый набросок), она довольно язвительно сказала: “Надо обладать большой смелостью, чтобы в 41 году писать об арлекинах, коломбинах и пьеро”, очевидно полагая, что поэма – мирискусничная стилизация в духе Бенуа и Сомова, т. е. то, с чем она, м.б., боролась в эмиграции, как с старомодным хламом. Время показало, что это не так»[106].
Может быть, именно этой ахматовской поэме, в которой вереницей проходят тени людей, живших и бывших, людей, наделенных всеми их страстями, пороками и добродетелями, земной их правдой и неправдой, людей своего времени, своей эпохи, – Марина Ивановна и хотела противопоставить «Поэму Воздуха» и переписала ее за ночь. Поэму безлюдную, где даже нет теней!.. Поэму нетутошнюю, освобожденную от всего земного, поэму безвременную, поэму воздуха, поэму
Поэт стремительно отрывается от всего земного, от самой земли и уносится ввысь, в небо, ввинчиваясь в облака, преодолевая, пробивая воздушное пространство слой за слоем, туда –
Туда – где «больше не звучу», туда – где «больше не дышу», туда – где
Когда я писала эти строки, мне так хотелось добавить: тогда на Конюшках Марина Ивановна говорила, что написала эту поэму для того, чтобы «опробовать смерть»… Но, как уже упоминалось, тетрадь, где она делала пометки на полях, – пропала! В записях своих я ничего обнаружить не могла, довериться же каким-то зыбким воспоминаниям сорокалетней давности и приписать эти слова Марине Ивановне – не смела. Знакомые же уверяли, что поэма эта о полете Линдберга. И подпись гласит: «1927. Медон, в дни Линдберга». Сама же я поэму, как уже говорила, не понимала, она отпугивала меня какой-то жестокой марсианской пустотой… Да, действительно, писалась поэма в те дни, когда Линдберг совершил свой полет, но повод для написания этой поэмы и смысл ее был иным… «Опробовать смерть» – может, и правда эти слова были произнесены, но в той тетради – «бродяге», которая вернулась ко мне спустя сорок два года, в 1990-м, говорится иначе:
«Эта поэма написана в ответ на вопрос одной ясновидящей молодой больной (Веры Аренской[107], сестры Юрия Завадского).
Эта поэма, как многие мои вещи, написана – чтобы
В своей неизбывной, неутолимой жажде перелюбить все любови, перечувствовать все чувства, познать все, что дозволено человеку за короткий срок его пребывания на земле, – здесь, в этой поэме, Марина Ивановна преступает черту
В одном месте на полях она пишет: «В СМЕРТИ НЕ ВСЕ НОВО».
«NB! Смысл: Еще тогда, в котле тела, мы это чувство знаем. Здесь как в предыдущих созвучных строках (Старая потеря – тела через воду) – узнавание. В смерти не все ново».
Странно: один мой приятель – биолог, ни во что не верящий, лишенный фантазии, конечно, никогда не читавший Цветаеву, всю жизнь за микроскопом, – пережил клиническую смерть. И когда я допытывалась у него, что же он чувствовал, он нехотя объяснял: «Ну, боль вся кончилась, наступил удивительный покой. Ощущение, ну, как будто ты в море (он жил в Крыму, в Никитском саду), тело потеряло вес, необыкновенная легкость, и ты, нет, не ты, тело остается лежать, и ты видишь его со стороны, нечто от тебя или из тебя устремляется ввысь, в полет… Глаз нет, ушей нет, и в то же время то, что есть, – ты, – все видишь, все слышишь, даже что в соседней комнате за стеной, и что делает врач, и жена плачет. Ты как бы над ними, то есть не ты, ну, черт его знает, что это!..» – «Тебе жаль было жену?» – «Нет. Полное равнодушие ко всему. Только как бы фиксируешь…»
