Не собираюсь делать выводов, просто меня поразили совпадения, их много, а Марина Ивановна никогда не испытала состояния клинической смерти! (Кажется, один раз теряла сознание при высокой температуре. Я дважды теряла сознание, но это все иное!..) Теперь много пишется, многими изучается это состояние – клинической смерти. Тогда же, в 1927-м, вряд ли Марине Ивановне могло что-нибудь попасться в печати. Известно, что в эти дни она все еще тяжело переживает смерть Рильке. Она пишет «Новогоднее» о его смерти, «Твоя смерть» и затем «Поэму Воздуха». Тема смерти проходит через все ее творчество (об этом можно написать целый трактат!), и если в молодости это еще могло носить налет некоего кокетства, то далее это становится неотступным стремлением проникнуть в тайну…
Когда Марина Ивановна встречается с Ахматовой, она так часто в те дни говорит о смерти, но до нас не доходит тайный смысл ее слов, и может быть, там, на Ордынке, где происходит их свидание, она тоже заводит этот разговор, хотя, как мне представляется, Анна Андреевна не любила касаться этой темы. Может быть, и переписывается именно эта поэма, ибо она очень важна для Марины Ивановны, и именно теперь… Ведь и там, в Чистополе, «Поэму Воздуха» она собирается читать Чуковской и Арбузовой, хотя они обе так многих ее стихов не знают…
Ахматовой «Поэма Воздуха» очень не понравилась, она считала ее кризисной, больной, и спустя двадцать лет говорила о том, что такую поэму можно написать лишь одну, другой не напишешь, и что, быть может, даже и творческий кризис повинен в гибели Марины Ивановны, забыв, что поэма эта была написана в 1927 (!) году, и после этого Марина Ивановна еще столько написала…
Оба поэта не приняли – не поняли – поэм друг друга, но все же их встреча – как сказала бы Марина Ивановна, «невстреча» – состоялась! Иначе на другой день Марина Ивановна не пришла бы снова или Анна Андреевна сумела бы встречи избежать… Об отношениях Ахматовой – Цветаевой много говорится разного. Кто-то сравнил их отношения с отношениями Шумана и Шопена: Шуман преклонялся перед Шопеном, боготворил его, а тот снисходительно принимал это как должное. А кто-то договорился даже до отношений королевы и фрейлины! Королева, конечно, была, но представить фрейлиной Цветаеву? Ахматова понимала, что Цветаева большой поэт, и говорила об этом не раз, но она многого, очень многого в ней не принимала. И думается, точнее всего было сказано о них обеих Алей: «М.Ц. была безмерна, А.А. – гармонична: отсюда разница их (творческого) отношения друг к другу. Безмерность одной принимала (и любила) гармоничность другой, ну а гармоничность
Да, встреча с Ахматовой состоялась, и в конце концов не столь уж важно, были действительно они в первый день их встречи вместе в театре, как записала со слов Анны Андреевны Аля, или на другой день Марина Ивановна провожала Анну Андреевну до театра Красной армии от Харджиева по Марьиной роще, и за ними неотступно шествовали двое, и Анна Андреевна потом, в 1965 году, в Париже скажет Никите Струве, что она шла тогда и думала: «За кем они следят, за мной или за ней…»
А вот встреч со старыми московскими друзьями – еще из двадцатых годов – с Павликом Антокольским, например, с Эренбургом, не получилось. Быть может, Марина Ивановна не решалась сделать первый шаг к возобновлению этих старых дружеских связей, сознавая всю трагическую зыбкость своего московского существования и боясь быть не только непрошеной, но и своим вторжением повредить их благополучно и прочно построенной жизни (если в те годы в нашей стране вообще могло быть прочным и длительным чье-либо благополучие!), и ждала приглашения к встрече, ждала, когда они ей первыми протянут руку… Потом они будут сожалеть, недоумевать, как это могло получиться, но так уж получилось…
Правда, с Антокольским она встречалась в общественных местах не раз: в издательствах и в клубе писателей, а то даже в гостях у друга Павлика, Виктора Гольцева, на Сивцевом Вражке, в переулке на Арбате, где она читала «Поэму Лестницы». Виктор Гольцев принимал куда более горячее участие в ее судьбе, чем те ее прежние друзья.
Эренбург? Она все же придет к нему, это будет, когда уже начнется война, придет, видно, в минуту безысходности, но – «встреча не вышла – по моей вине…» – напишет Эренбург[108].
