Я и сама знала, что сейчас
6 июля уже отбыл из Москвы первый эшелон Союза писателей в Казань, Берсут и Чистополь. Были отправлены на Каму пионерлагерь и детсад Литфонда. Детей увезли из Подмосковья, и даже многих родителей не успели предупредить. Уехали жены писателей с детьми, уехали и сами писатели, которые не могли или не хотели идти на фронт, в ополчение. Шла эвакуация Москвы: эвакуировали детские дома и детские сады, школьников собирали в школах вместе с учителями и вывозили из города. Эвакуировались институты, заводы. С вокзалов уходили эшелоны, уплывали пароходы по реке.
Знала ли об этом Марина Ивановна? Наверное, знала. Но, по горькой иронии судьбы, это теперь облегчало ее квартирные дела. Муля пишет Але 12 июля: «Твоя мать ищет новую комнату – не сошлась характером с соседями. Ну да ничего. Сейчас найти комнату очень нетрудно – может выбрать по вкусу… Сейчас звонила Нина и сказала, что твоя мать, может быть, переедет жить в одну из двухкомнатных квартир Бориса[112]. Ее только смущает высокий этаж…»
Но 12 июля Марина Ивановна просто бежит из Москвы, из квартиры на дачу в Пески, где проводят обычно лето Меркурьева, Кочетков и другие ее знакомые переводчики. В 1940-м Меркурьева звала Марину Ивановну в Пески «на травку», а теперь Марина Ивановна оказалась с ней в одном доме. На открытке, которую она отправляет Елизавете Яковлевне с дачи, стоит тот же адрес, что и на письме Меркурьевой к ней: станция Пески, Коломенское, Ленинской железной дороги[113], село Черкизово, Погост Старки, дача Корнеевой.
По-видимому, черновик того гневного письма, которое писала Марина Ивановна Меркурьевой в сентябре 1940 года, так и остался черновиком в тетради, неперебеленный и не отправленный адресату, ибо гнев, должно быть, остыл, и вызван-то он был не столько адресатом, сколько обстоятельствами. Во всяком случае, отношения, по-видимому, сохранились добрые, раз встретились они с Меркурьевой под одной крышей.
В 1940-м Марина Ивановна говорила: «У меня лета не было, но я не жалею, единственное, что во мне есть русского, это – совесть, и она не дала б мне радоваться воздуху, тишине, синеве, зная, ни на секунду не забывая, что – другой в ту же секунду задыхается в жаре и камне».
В 1941-м лета у нее тоже не было: другой все еще задыхался «в жаре и в камне», другая была в лагере… И если Марина Ивановна могла спастись от невыносимого для нее соседства на Покровском бульваре, то от «черной тарелки» спасения не было, как и не было уже спасения от войны.
Вместо радиоприемников, которые велено было сдать в первые же дни войны, теперь в наших квартирах на стене висела плоская черная «тарелка», которая включалась непосредственно в трансляционную сеть.
Два раза в день голосом радиодиктора Левитана «тарелка» сообщала: «От Советского Информбюро!» Утренняя сводка, вечерняя сводка. Сводки были лаконичны. Об отданных немцам городах – умалчивалось или сообщалось с опозданием и не о всех. В основном шли эпизоды, как, например: в селе Н. школьники поймали диверсантов, или как в упорных боях на реке Л. энское соединение нанесло большой урон танковой дивизии германской армии, или как сильно пострадал 112-й и 59-й немецкие полки, но этого никто не слушал. А когда говорилось, что под городом Н. взято в плен 1500 немецких солдат и офицеров, то возникал мучительный вопрос – а наших? Сколько же наших уже успели немцы взять в плен?! Сколько же наших уже убито? Все понимали: правду нам не скажут! Нас утешали, что немецкая армия уже разлагается, что у них не хватает медикаментов, что у них плохо с дисциплиной. А они все шли и шли, а мы все отступали и отступали…
Но самой страшной правдой были направления! Направления обозначались городами, на которые шли немцы: Брестское, Бобруйское, Луцкое, Минское, Полоцкое, Оршанское, Витебское и другие. Исчезали направления – исчезали города: Брест, Луцк, Минск, Витебск, Орша и многие, многие другие. А в середине июля появилось уже Смоленское направление: немцы шли на Москву.
