Увлечение № 2 – футбол – я предвидел. Острые ощущения – замечательная штука! Я был уже на 4 матчах первенства страны. “Болею” за кого попало. В СССР приехали писатели Жан-Ришар Блок и Андре Мальро. Блок выступал в “Интернац. Литературе”. Сегодня был в кино с моей девицей – смотрели “Кино-концерт” и “Старый двор”. Ничего. Лемешев качается на люстре – эффектно. Мы смеялись над поклонницами Лемешева. Моя подруга любит джаз и балет и не понимает “большой музыки”. Обожает читать Клода Фаррера. Мы с ней часто гуляем вечером – днем слишком жарко. В общем, как видишь, – живу. Сегодня иду на футбол “Трактор” – “Динамо”. Прочел замечательнейшую книгу – прямо открытие для меня: “Богатые кварталы” Арагона. А мама эту книгу не переносит!..»
21 июня – суббота. У Яковлевой в Телеграфном переулке, как всегда, очередной «субботник»: собрались переводчики, поэты, была Марина Ивановна и читала там «Повесть о Сонечке».
«Нас было шестеро: Андрей Венедиктович Федоров, Вилли Левик, Элизбар Ананиашвили, Ярополк Семенов, Марина Ивановна и я», – вспоминала Яковлева. Левик потом утверждал, что его там не было, он отлично помнил, где он провел тот вечер (нам всем врезался в память последний мирный вечер!), и Элизбар говорил, что Левика у Яковлевой не было и что народу было больше, но кто именно – припомнить не мог.
Все шло как обычно в этот субботний вечер. Хозяйка в платье до пят разливала чай в тончайшего фарфора чашки и маленькой ручкой, унизанной кольцами, поправляла прическу. Она сидела на высоком павловском диване, поставив туфельку на вышитую подушку, брошенную на пол. И кто-то из гостей в который раз уже бегал на кухню, заставленную десятками чужих столов, и приносил очередной чайник с кипятком. И Марина Ивановна прочла «Повесть о Сонечке», читала свои стихи, читали стихи французских поэтов и русские переводы, сравнивали, спорили и говорили, говорили, как только умеют говорить всю ночь напролет у нас, в России… «Идет без проволочек и тает ночь…»
Потом шли по бульвару, провожали Марину Ивановну – Ярополк, Элизбар и еще кто-то. И снова читали стихи, стоя посреди бульвара, а кто-то сказал – какая чудная летняя ночь, какая тишина, какой чистый воздух после дождя, какое прозрачное небо! И как не верится, что где-то там идет война и что война эта может настигнуть и нас… О войне говорили и думали все, говорили и в ту ночь…
Потом Марина Ивановна пришла домой и, может быть, еще читала. И когда наконец она заснула на своем жестком ложе на чемоданах и ящиках, за голым окном ее комнаты уже розовел рассвет. Для многих и многих последний в их жизни рассвет…
От Балтийского моря до Черного моря с восходом солнца уже начинался бой. С грохотом и ревом обрушилась на нашу землю война! Уже бомбят города, уже в 3 часа 17 минут из Севастополя в Москву, в Генштаб, раздается звонок командующего Черноморским флотом адмирала Октябрьского – в небе вражеские самолеты! А в 3 часа 30 минут из Западного военного округа поступит сообщение – немцы бомбят города Белоруссии; спустя три минуты о том же доложат из Киева; еще через семь минут – из Прибалтики… И уже по всей нашей западной границе бьет тяжелая немецкая артиллерия: германская армия пошла в наступление… И, застигнутые врасплох, уже гибнут и гибнут люди в неравном бою…
А мы все спим, «как только в раннем детстве спят…». Как только в молодости – под воскресенье, когда завтра некуда торопиться, некуда спешить.
Субботу мы провели на даче у Вишневского, конечно, говорили о войне. Ловили радиостанции – «голосов», вещавших по-русски, тогда еще не было, – все говорили на своем языке и на всех языках произносилось слово – война!.. И военные марши – по всей Европе гремели победные немецкие марши… И было страшно и тоскливо, и за окном лил дождь… Вишневский произносил патриотические тосты и, бия себя в грудь и грозно насупившись, кричал: мы им покажем! мы их разгромим!.. И чья-то девочка-француженка, еще в 40-м вывезенная к нам из-под носа у немцев, а родители ее остались во Франции, плакала и что-то рассказывала Тарасенкову по-французски. И все очень много пили…
Утром мы спали до двенадцати. Нас поднял телефонный звонок. Из трубки послышался крик:
– Как, ты еще спишь?! Ты ничего не знаешь?! Война!..
И сразу все оборвалось, все стало нереальным: все планы, желания, надежды, все споры, ссоры, вся жизнь… Тарасенков побежал в Союз, я пошла за ним, там было уже людно. Мне кто-то сунул страницы разорванной на части телефонной книги Союза писателей, я набирала номера знакомых и незнакомых и механически повторяла: в два часа (кажется, в два часа!) митинг в Союзе писателей на улице Воровского – Поварской. И был митинг в том самом Соллогубовском – Наташи Ростовой – особняке. Митинг был короткий – все куда-то торопились. С трибуны маленькой сцены говорили – кажется, Фадеев, Эренбург, Ставский, не помню точно кто еще, помню, как рыдала Караваева. Потом все запели: «Это есть наш последний и решительный бой…»
