О том, что Марина Ивановна уже в Москве, а не на даче, мне было известно, я звонила ей после первых бомбежек, когда каждую ночь наша Пресня полыхала пожарами. Немцы, видимо, были осведомлены о том, что Пресня деревянная, и фугасок на наш район не тратили – все больше сбрасывали зажигалки. А Марина Ивановна жила в каменном доме.
– Все равно, – сказала она, – фугаска или зажигалка! У вас или у меня… судьба!
Я слышала, что Марину Ивановну часто видели в скверике Союза писателей, где теперь всегда было людно, это были дни паники. Первая волна паники захлестнула Москву, и многие хотели бежать от бомбежек. Приходили узнать об эвакуации или самостоятельно куда-то уезжали и оформляли для этого документы.
27 июля ушел второй эшелон с писателями в Казань, в Чистополь. Но это только так было принято говорить «эшелон», а на самом деле это просто шел поезд по направлению к Казани и дальше, и какое-то определенное количество билетов было выделено для Союза писателей.
Просила ли Марина Ивановна, чтобы ее отправили тогда, 27 июля? Она только 24-го приехала в Москву с дачи, она могла опоздать, списки могли уже быть составлены, билеты распределены. 28-го уплыл пароход в Чистополь, уехали мать и сестры Маяковского, драматург Билль-Белоцерковский и другие писатели и переводчики. Думается, могла бы этим пароходом уплыть и Марина Ивановна. Но может быть, она еще не решилась уехать? Я от многих слышала, что она всем задавала один и тот же вопрос: ехать или не ехать? Надо эвакуироваться или не надо?.. Это у нее стало навязчивой идеей, впрочем, мы все тогда болели этой «навязчивой идеей»! И каждый решал в одиночку этот мучительный вопрос…
Когда Марина Ивановна появилась тогда утром на Конюшках и увидела нашу разгромленную квартиру и горы узлов и чемоданов, наваленных у окон, она оживленно спросила:
– Вы эвакуируетесь? Куда? Когда?
Но мы не собирались эвакуироваться, это отец придумал в начале бомбежек свалить вещи у окон, чтобы во время пожара можно было хоть что-то вытащить, правда, теперь он понимал, что ничего не спасешь, да и мы стали ночевать на даче. Услышав мое объяснение, Марина Ивановна как-то сразу потеряла интерес к теме эвакуации.
Она пришла не за чемоданом, ей ничего не нужно было оттуда брать и ничего не нужно было туда класть, она даже не поинтересовалась, где он стоит, она просто так забежала на минуту, по дороге из Союза. Она торопилась и не присела и все ходила по комнате, курила, открывала зачем-то дверцы книжного шкафа, стекла которого тоже были перекрещены полосами бумаги, как и окна. Книг не вынимала, только молча проводила пальцем по корешкам. Как я уже говорила, поэзия у нас мерилась метрами – Тарасенков подсчитал, что надо более ста погонных метров, чтобы расставить все книги стихов, которые у него были! Бальмонт – метр, Блок – почти полтора, Маяковский – почти три, Цветаева – всего несколько тоненьких книжек (всех пятнадцати, что вышли тогда при ее жизни, он еще не успел добыть!), но на полке их стояло куда больше! И проза, никогда не издаваемая отдельными книгами, и стихи, никогда нигде не издававшиеся, переписанные от руки, перепечатанные на машинке, переплетенные в ситцы, стояли – подобие книг. И она их трогала. Она говорила, какое это счастье – держать в руке верстку книги, именно верстку, она – плоть от плоти, кровь от крови твоей. Книга уже живет отдельно от тебя, у нее своя судьба, своя дорога. Ты уже ничего не можешь, уже не властен…
Последняя книга у нее вышла в 1928 году.
А я говорила о том, что очень боюсь за библиотеку и все безуспешно добиваюсь свидания с директором Ленинской библиотеки – хочу сдать книги на хранение под расписку, с тем чтобы после Победы, а я твердо верила в Победу, книги вернули бы Тарасенкову, а он их завещает после своей смерти этой библиотеке. И рассказывала о пожаре и о том, как страшно горела Книжная палата на Новинском, почти рядом с площадью Восстания. Мы с отцом только вышли из бомбоубежища, из Вдовьего дома, и увидели, как был объят огнем наш любимый особнячок, изящный, легкий ампир с полукруглой галереей, весь набитый книгами. Десятки пожарных машин не могли совладать с огнем, и в ночное небо выстреливали с туго набитых полок огненные книги, и на секунду, в вышине, раскрывались огненные страницы с черными прочерками строк и тут же падали на землю горсткой искр. Вот так же будет гореть и наш дом, и так же будут выстреливать в небо книги…
– Ну что ж, – заключила Марина Ивановна, – если суждено сгореть, то пусть сгорю здесь… Правда, когда сгорает книга, где-то остается другая, всего не сожжешь, но рукописи…
