Огромная вокзальная площадь была забита людьми, вещами; машины, беспрерывно гудя, с трудом пробирались к подъездам – та самая площадь трех вокзалов, с которой я недавно провожала Тарасенкова в Ленинград. Но с Ленинградского вокзала уже никто не уезжал! С него некуда было уезжать… Все уезжали с Ярославского или – как мы – с Казанского.
Мелькали знакомые лица. Уезжали актеры, писатели, киношники: Эйзенштейн, Пудовкин, Любовь Орлова (я случайно окажусь с ними в одном вагоне). Все пробегали мимо, торопились, кто-то плакал, кто-то кого-то искал, кого-то окликал, какой-то актер волок огромный сундук и вдруг, взглянув на часы, бросил его и побежал на перрон с одним портфелем, а парни-призывники, обритые наголо, с тощими котомками, смеялись над ним. Подкатывали лаковые лимузины с иностранными флажками – дипломатический корпус покидал Москву. Кто-то из знакомых на ходу успел мне шепнуть: правительство эвакуируется, Калинина видели в вагоне!..
А я стояла под мокрым, липким снегом, который все сыпал и сыпал, застилая все густой пеленой. Стояла в луже в промокших башмаках, в тяжелой намокшей шубе, держа на руках сына, завернутого в белую козью шкурку, стояла в полном оцепенении, отупении, посреди наваленных горой чьих-то тюков, чемоданов, и, когда у меня окончательно онемели руки, я положила сына на высокий тюк и услышала крик:
– Барышня, барышня, что вы делаете, вы же так ребенка удушите – вы положили его лицом вниз!..
Но, может быть, я оставила бы чемодан Марины Ивановны на Конюшках в заколоченном доме, как того хотела она: «Пусть в нем останусь и я!..» Нет, не оставила бы. Ее уже не было, и за ее архив отвечала бы только я. Не оставила бы потому, что боялась пожара, боялась бы, что попадет к немцам, боялась бы, что попадет в чужие руки своих… По недомыслию, по непониманию времени, в котором живу, вначале меня волновало только то, что бумаги Марины Ивановны могут сгореть. Но как-то раз зашел разговор с Павликом Антокольским – он от Тарасенкова знал об архиве, – и, услышав, что чемодан все еще находится у нас, он накричал на меня, требуя, чтобы я немедленно вернула архив Марине Ивановне.
– Ты не знаешь ее, она черт знает что может писать, не считаясь со временем! Ни с кем и ни с чем! Что у нее в чемодане? Что у нее в ее записях? Там, может быть, такое, что вы все загремите вместе с ней!
– Но об архиве никто не знает, только очень близкие…
– А если тебе завтра прикажут эвакуироваться срочно, и ты сможешь взять с собой самое необходимое для ребенка, для себя и все бросишь и оставишь чемодан Марины, а соседний дом разбомбят или он сгорит, и пострадавших вселят в вашу квартиру? Кто будут эти пострадавшие? Кого вселят? Почти ручаюсь, что библиотека и архив пойдут на растопку печей! Ну а вдруг архив попадет в руки любителей писать доносы? Ты ведь этим подведешь и ее и себя. Она этого может и не понимать, но ты-то понимать должна!
Лиля Брик[117] тоже советовала поговорить с Мариной Ивановной, полагая, что лучше было бы взять у нее на хранение какую-нибудь тетрадь, или две, или связку писем – то, что можно сунуть в рюкзак и уж обязательно увезти с собой (мы все запаслись рюкзаками, и сами их шили). Но мне было как-то неловко затевать об этом разговор с Мариной Ивановной. И потом, поначалу я твердо решила никуда не уезжать из Москвы. Но чем ближе были роды, тем чаще приходилось задумываться над тем, как я буду бегать с ребенком в бомбоубежище, ведь за летом придет осень, дожди, а там и зима…
Как-то, торопясь попасть домой до вечерней бомбежки, я наткнулась на нашего дворника, того самого, который так бойко писал доносы на моего отца. Правда, отцу везло – это все были «легкие» доносы… Дворнику они не мешали на Пасху, на Рождество, на Новый год, на 1 Мая, на 7 Ноября приходить поздравлять нас с праздником и просить на водку, и отец по мягкотелости своей давал, выпроваживая того поскорее прочь. Но однажды все же не выдержал и спросил:
– Когда ты перестанешь писать доносы, мне это надоело!
И тот, пьяно ухмыляясь:
– Не могу-с, служба…
Вот этот дворник, как всегда вдрызг пьяный, и налетел на меня почти что у самого нашего дома, загородив тротуар, и стал приставать, почему я не «эвакуиротая»?
– Ты смотри, не забудь отцу сказать, как надумаете уезжать, ключи от квартиры сдать в домоуправление. Приказ Моссовета есть, чтобы все сдавали ключи от квартир!.. А управдом наш на фронт ушел, так что я теперь за главного!.. Может, сподоблюсь еще, в бельэтаже поживу…
Он жил в доме напротив, в полуподвале, и мы знали, что и доносы он писал все из-за нашей квартиры. На другой день или через день после этой встречи кто-то мне сказал, что видел Марину Ивановну в Союзе и она собиралась оформлять эвакуационные документы. Я позвонила ей из автомата.
Нет, она еще не уезжает, но обязательно уедет, очень скоро, при первой возможности уедет, хотя Мур этого и не хочет!
Я попросила ее, раз она решила уезжать, взять чемодан с архивом, ведь я тоже, когда родится ребенок, могу уехать, а куда я уеду, когда? Мы можем потерять друг друга.
– А что с библиотекой? – спросила она.
