– Боль необходима. Если ты не познаешь боль, то никогда не узнаешь, что такое истинное счастье. Воспринимай каждый день, как новый холст – белоснежный и чистый. Невозможно все время окрашивать его в желтый цвет, ни разу не использовав серого.
– А что на счет тебя? – Флинн подошел ближе, его рука почти касалась руки Циллы. – Сколько дней ты окрашиваешь желтым? Ты используешь слишком много серого. Может быть, нужно чуть чаще прибегать к светлым тонам?
– Мы же сейчас не обо мне, верно?
Споры. Это им удавалось лучше всего.
– Но…
– Кажется, я наконец-то тебя поняла, – оборвала его Цилла. – Ты закрашиваешь свои чувства, слой за слоем. Если мир их не видит, значит, их нет. Потому что у Флинна Ганнисона нет чувств, и мир должен видеть его именно таким. Думаю, твой корабль нужно переименовать во что-то более мужественное. Как на счет «Мужицкий Мужик»?
– Все не так, – пальцы Флинна коснулись ее. Возможно, случайно.
– Тогда от чего ты прячешься? – скорее всего, он не ответит прямо. Это было бы в его стиле – уклониться от ответа.
– От всего вместе, – Флинн пнул камень, встретившийся на пути. – От боли. От страха.
– От страха? – Цилла была потрясена, что он по привычке не исказил ее слова. – Ты капитан «Анафины» и самый уверенный в себе мужчина из всех, с которыми я знакома.
Флинн некоторое время не отвечал. Подбирал слова или думал, как соврать.
– От страха за свою мать.
– Мать? – Цилла взглянула на него. Прядь волос песчаного цвета падала на правую сторону лица, скрывая глаза. Она продолжила, все еще разглядывая его. – Она больна? – Воспоминания о собственной хрупкой и болезненной матери сжали ее сердце в тиски.
– Нет, – ответил он.
– Тогда почему ты боишься за нее?
Он глубоко вздохнул и ответил.
– Она пленница в Инцендии.
– Пленница? – голос прозвучал более резко, чем она хотела бы. – Но почему?
– Моя мать была на борту «Анафины», когда нас атаковал инцендианский флот, – Флинн сжал кулак так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Мы не вторгались на их территорию, не совершили никакого преступления. Я как раз вез маму обратно в Равану, но они захватили нас и забрали ее, когда я отказался выдавать местоположение остальных капитанов. Они забрали ее, но предложили сделку: безопасное возвращение в обмен на информацию о капитанах нашего флота.
Цилла поняла – сделка. Инцендианские дураки решили, видмо, что с ней будет легко разделаться только потому, что она молодая женщина, а когда речь заходила о Флинне, из нее можно было вить веревки. Она помнила ту ночь, будто все случилось несколько часов назад. Улыбка Флинна, пока он наблюдал за ней в таверне. Сладкий привкус рома на его языке. Обжигающие прикосновения его пальцев к коже, когда он вел ее к себе. После того, как она так долго сопротивлялась его притяжению, тот момент стал целым миром для нее. Хотя, на самом деле, его прикосновения не должны были значить ровным счетом ничего.
Она помнила сброшенную одежду и горячие поцелуи, когда они наконец скрылись в его комнате в гостинице. Острую, но восхитительную боль, когда он прикусил ее нижнюю губу. Прикосновения рук, ощущаемые каждым дюймом ее тела. Он сделал ее богиней, которой поклонялся лишь он один. Когда потом она выдохнула, прижавшись к его груди, он словно вдохнул ее. Эйфория. Единственное слово, способное описать случившееся.
Но, как и каждый раз, когда она вызывала в памяти события той ночи, за ней явились темные силуэты и растоптали ее счастье, смели, как лесной пожар, оставив ее одну на пепелище. Цилла вспомнила, как их грубые руки царапали кожу. Простыня, которую бросили ей, чтобы прикрыть обнаженное тело, будто удар хлыстом. Ледяные укусы кандалов на ее лодыжках и запястьях.
Если даже Флинн что-то и говорил или делал во время задержания, то возмущенных криков она не слышала. В тот момент она ненавидела его больше всего на свете – больше, чем Инцендию, больше, чем любую боль, даже больше, чем саму смерть, унесшую ее мать несколько лун назад. Но теперь, когда она смотрела на него, на его волосы, которые отросли с той ночи, в его глаза, таившие в себе гораздо больше, чем она предполагала, ее ненависть исчезла.
Поступила бы она так же, если бы это означало спасение ее собственной матери?
Без сомнений.
– Твое предательство… – Цилла попыталась выразить словами то, что чувствует, но это оказалось невозможно. Как ненадежные слова могли описать ураган эмоций, бушевавший внутри?
– Я никогда не предавал тебя, – сказал Флинн так тихо, что слова были едва слышны.
– Флинн, незачем больше лгать. Думаю, я понимаю, почему…
– Нет, – голос Флинна прозвучал низко, во взгляде появилась твердость. – Я никогда тебя не предавал. Я знал, что ты не поверишь мне. В конце концов, с чего бы мне верить? Я понимаю, как все выглядело. Но я позволил инцендианскому флоту забрать свою мать, чтобы не предавать свое родное королевство, чтобы не расставаться с тобой!
– Что? – Цилла была так уверена в его виновности. Все размышления приводили к одному и тому же выводу. Как она могла так ошибиться? – Почему ты мне раньше не рассказал?
