Этому могло быть только одно объяснение, и Тереза его знала, поскольку сама десятки раз проделывала подобное. Если пергамент при письме оказывался чем-то испачкан, нужно было соскрести не только появившееся пятно, но и весь верхний слой, и тогда лист опять становился как новенький и был готов к повторному использованию. Конечно, он был тоньше и цвет его менялся. Рукопись, сделанная на очищенном таким образом пергаменте, называлась палимпсест.
Тереза снова посмотрела на лист. Буквы на нем тоже выглядели несколько иначе, чем на соседних. Несомненно, эта запись была сделана гораздо позже остальных.
Интересно, почему пришлось соскребать предыдущий текст со всего листа?
Девушка подумала, не разбудить ли Алкуина, но решила подождать. Вдруг она вспомнила, что в мастерской Корне, пытаясь прочитать уничтоженный текст, они насыпали на следующий лист золу и с ее помощью находили отпечатки букв. Иногда это не удавалось, поскольку отпечатки букв нового текста накладывались на предыдущие. Поэтому все писцы знали, что, прежде чем начинать работу на уже использованном листе, нужно положить на следующий лист табличку и тем самым защитить его от новых отпечатков.
Тереза взяла из очага горсть золы, перекрестилась, насыпала золу на нужный лист, мягкими круговыми движениями растерла ее до тонкого серого порошка, затем легонько подула, поднесла подиптих к свету, и перед глазами ее возник текст, который она тут же переписала на вощеную табличку.
На остальной части листа отпечаталась запись о прокладке дороги, совпадавшая с той, что была сделана на очищенном от грязи листе.
Радость захлестнула Терезу, она разбудила Алкуина и немедленно поведала о своем открытии.
– Ради Бога, тише, ты всех перебудишь, – в полусне пробормотал он.
Пока девушка излагала подробности, Алкуин внимательно изучил полиптих, а потом с удивлением посмотрел на нее.
– Но тут ведь говорится не о покупке, а о продаже. И потом, такая цена… Всего сорок сольдо, это чересчур дешево.
– Однако тут упоминается какая-то напасть, и если бы речь шла о чем-то незначительном, эту запись не стали бы так тщательно прятать, – возразила девушка.
– Но проданное зерно могло быть и не связано ни с какой эпидемией. Хотя подожди, дай подумать… Магдебург, Магдебург… Два года назад… Боже правый, ну конечно!
Алкуин бросился в библиотеку, принес последние постановления Карла Великого и начал быстро перелистывать их, словно точно зная, что ему нужно.
– Вот, нашел – декрет об оказании помощи, датированный январем того же года, – скороговоркой произнес он. – Здесь указывается, когда и по какой цене следует поставлять продукты в графство Магдебург. И я помню, что вскоре после этого на берегах Эльбы, на границе с Остфалией, начался какой-то мор.
– А почему был издан декрет?
– В одну из самых страшных зим, какие только здесь помнят, саксы осадили Магдебург и сожгли все запасы зерна. Голод продолжался до тех пор, пока к городу не подошли войска Карла Великого, который повелел присылать в Магдебург зерно из соседних графств по цене гораздо ниже обычной. Однако причина эпидемии так и не была установлена.
– Но зачем соскребать текст в полиптихе и при этом оставлять нетронутым декрет?
– Затем, что это разные вещи. В декрете просто говорится о помощи, а вот по записи в полиптихе можно установить связь между аббатством и загадочной болезнью.
– Но эта связь ограничивается продажей зерна.
– Тем не менее теперь нам есть за что зацепиться, и этот кончик нити вполне может оказаться хвостом дьявола…
– …потянув за который, мы сможем вытянуть его целиком.
Приткнувшись в углу конюшни и укрывшись вместо одеяла сладковатым запахом навоза, Тереза хотя бы во сне наслаждалась близостью Хооса. Рано утром ее разбудили лошади, которые ходили по стойлам, всхрапывали и тихонько ржали. Потянувшись и кое-как вытащив из волос солому, она раздвинула какие-то тряпки, приспособленные вместо занавески, и пошла к поилкам умываться. Холодная вода приятно освежила лицо, и тут она заметила Алкуина, в нетерпении поджидавшего ее.
– Не понимаю, сколько можно наводить красоту. Пойдем, у нас много работы.
