Скрип на лестнице полностью

Иногда он фотографировал. «Ты такая красивая», – говорил он и просил ее улыбаться. Он велел ей поворачиваться в такую-то сторону и сидеть так-то, и она слушалась. Делала все, что он велел. Только вот не улыбалась и смотреть фотографии тоже не хотела.

Он забирал их с собой: клал в карман и уносил домой. Она не знала, где он живет, но представляла себе, что живет он один в большом черном доме. Наверное, он был не черным, но ей казалось, что так логичнее. Может, он вешал эти фотографии на стенку и рассматривал их, когда сидел один вечерами и курил свои сигареты, – но она старалась не думать об этом.

Когда он приходил, она думала о чем угодно, но не о том, что происходило в тот момент. Она думала о книжке, которую читает. Она представляла себе, будто живет в деревне или открывает шкаф – а там дверь в другой мир. Она думала о гномах и эльфах, говорящих деревьях и летучих лошадях. О чем угодно, кроме собственной комнаты и этого человека, который хотел ее фотографировать.

Однажды она обнаружила фотографию у себя под кроватью. Она подняла ее и рассмотрела. Это она? Она едва узнала эту девочку, стоявшую, опустив глаза в пол. Она явно была такой одинокой. Такой испуганной.

Ее глазам стало горячо, но прежде, чем хлынули слезы, она собралась с духом и засунула фотографию в щель в шкафу. Она как следует затолкала ее внутрь и больше не думала о ней.

После нескольких попыток машина завелась. Эльма включила печку на полную, но тотчас убавила мощность, потому что внутрь со всей силы начал задувать холодный воздух, еще больше остужая салон. За короткое время, которое занимала поездка до полицейского управления, машина не успеет прогреться. Она понимала, что дойти пешком даже быстрее, но из-за холода не хотела торчать на улице, если без этого можно обойтись.

Час был уже слишком поздний. Обычно она приходила на работу раньше, но сегодня ночью ей не спалось. Она все думала о Саре и Элисабет, и о том, кто был тот человек. Она знала, что значат такие рисунки. За два года, проведенные на психфаке, она достаточно много выучила, чтобы понимать это. Рисунки детей часто отражали то, что дети не выражали словами. Что-то, что с ними случилось. Она не спала полночи и смотрела разные рисунки детей, подвергшихся сексуальному насилию. Сара нарисовала того человека с ухмылкой и с зубами. Эльма знала, что существует много примеров, когда дети изображают своего обидчика с большим ртом и острыми зубами. На таких картинках он обычно улыбается, а у самого ребенка уголки губ опущены или рот открыт. Часто у нарисованной фигурки чего-то не хватает: это символизирует беспомощность ребенка. Например, на рисунке Сары девочка была без рук. Эльма удивлялась, что никто не обратил внимания на то, что же она рисует. Для нее это был явный крик о помощи. Девочка явно пыталась что-то сказать, но ее послания никто не заметил. Потом, когда Эльма вспомнила, что их учителем в те времена был Ингибьёртн, она удивлялась уже не так сильно. Она не могла представить себе, чтобы он придавал какое-нибудь особое значение детским рисункам. Для него школа была просто местом, где детей просвещают.

И все-таки она была не готова прямо сейчас объяснять это Хёрду. Она до сих пор понятия не имела, как это связано с расследуемым делом, но собиралась это выяснить. У нее возникло подозрение, что, возможно, Элисабет вернулась из-за этого человека, мучившего ее, когда она была ребенком. И тогда у него была веская причина заставить ее замолчать.

Эльма выключила двигатель и быстрым шагом направилась в полицейское управление. Войдя, она удивилась, заметив, что Сайвара все еще нет на месте.

– Бегга, ты Сайвара видела? – спросила она в кафетерии.

Бегга помотала головой: