К удивлению, я обнаружил, что холм уже занят, причем небезызвестным мне персонажем: на траве, в теплой накидке из коротко стриженной овечьей шерсти на подкладке сидел Бьерн Ганн, и, подложив деревянный планшет, рисовал на листе пасущиеся внизу на равнине табуны лошадей.
- Доброе утро, – поздоровался я, – Не ожидал тебя здесь встретить.
- Что… О, здорово, дружище. Утренний променад? – он вынул изо рта грифель и уставился на меня водянистой голубизной глаз.
- Да. Что-то вроде того. – я сел на траву рядом с ним, и, достав трубку, закурил. В последнее время это стало входить в привычку. От нервов что ли…
- Нет, ты посмотри – этот черт снова сменил положение! Извечная проблема, когда рисуешь несмышленых тварей! – пожаловался Ганн, тыча пальцем в вороного жеребца и яростно стирая нарисованное. – Именно поэтому предпочитаю людей домашней скотине.
- У тебя неплохо выходит, – заметил я. – Как давно занимаешься этим?
- Пятый год уж идет, – отозвался художник, вновь старательно перерисовывая животное, – Но это так, мусор…- он указал на лист. – Настоящее – в мастерской. О боги, да когда же они прекратят переходить с места на место?!
- Когда умрут, – хмыкнул я. Бьерн вел себя, как ребенок. – В конце-концов, если тебе не нравятся чересчур подвижные животные, то почему бы не перейти на портретную живопись?
- Я в основном и пишу людей. Даже нашел собственную модель. Так сказать, музу. Подходит по всем пропорциям. Неповторимые черты.
- И кто она? – я выпустил клуб дыма в ветреное пасмурное пространство.
- А… она?.. Эээ… лучше приходи ко мне и сам увидишь. Сегодня как раз очередное занятие. Заодно посмотришь мои работы, – сказал Бьерн и я согласился.
- Хозяин, когда вы отсутствовали, привезли посылку от месье Сарона…
- Что? – я отвлекся от написания коротенького этюда и обернулся.
- Посылка, сэр. – Мария протянула мне небольшую бордовую коробку и я, вскрыв сургуч печати, поднял крышку.
В коробке лежал белый предмет из матовой жесткой кожи. Я смотрел на него, будучи не в силах оторвать глаз.
- Что это? – спросил я, совершенно ясно понимая, что мой вопрос был более чем глуп.
- Насколько я понимаю – маска, месье… – как-то робко ответил Мария, беспокойно комкая в пальцах подол фартука.
- Зачем она мне?
- Чтобы прикрыть ваши повреждения, сэр. – было видно, что от моего поведения у нее появилось плохое предчувствие.
- Понятно, хорошо. – выдохнул я, беря себя в руки, – Что ж, может быть он и прав и мне не стоит пугать людей. – взяв маску, я приложил ее к лицу, чувствуя, как кожа холодит испещренную красными рубцами правую щеку. – Да будет так.
Ближе к вечеру я отправился к Ганну, как и было условлено.
Жилище располагалось в двадцати минутах ходьбы от поместья, среди скопища таких же, как и сама обитель художника, небольших домов.
Это было небольшое строение из дерева, с маленькой террасой и покатой крышей, выложенной старой и выщербленной черепицей. Было видно, что этот дом прожил уже изрядный срок и стоит только благодаря качественной постройке.
Поднявшись по ступенькам, я постучал в дверь с облупившейся краской.
Ответа не было.
Я постучал громче.
- «Можно!» – наконец гаркнули откуда-то из глубины дома. Я толкнул дверь и прошел внутрь, отмечая весьма лаконичный интерьер: шкаф, стол, стулья, разные мелочи на подоконнике вроде каких-то пробок, банок с травой и листьями – должно быть чаем, и жестяных коробочек, о содержимом которых мне оставалось только догадываться. В углу этого полутемного помещения стояла односпальная кровать, которая была мало того что не заправлена, но с бельем, скомканным и закрученным так, словно его хозяин вознамерился скрутить себе суицидальную петлю. Пыль на поверхностях. Похоже, Бьерн презирал порядок, как таковой в принципе.
- «Иди сюда!» – вновь заорал Ганн откуда-то из нутра дома. Я, отвлекшись от изучения обстановки, пошел на голос, и, толкнув дверь, оказался в комнате, освещенной несколькими керосиновыми лампами.
Если в прошлом помещении царила пустота, то это было захламлено до такой степени, что брови у меня невольно поползли вверх. Чего там только не было: и кисти, и какие-то книги, краски, различные растворители, от запаха которых слегка кружилась голова, гвозди, молотки, топор, разбросанные по полу покрывала и бумага, даже доски. У стены стоял холст, который с первого взгляда можно было принять за ковер, скатанный в толстый рулон. Сам хозяин дома стоял перед большим мольбертом и что-то увлеченно изображал на натянутом полотне. Неизменно всклокоченные волосы были перепачканы карминной краской у лба.
- Привет, дружище, – не отрывая глаз от картины, азартно сказал он, – Ты все-таки пришел.
- Да. Я же обещал. – ответил я, переводя взгляд на еще одного человека, находившегося в этой комнате: натурщика, которого Ганн с таким фанатичным энтузиазмом писал маслом.
Мальчишку, сидящего на покрытом покрывалом большом сундуке я узнал сразу и мне захотелось чертыхнуться. Моделью и «музой» Бьерна был пресловутый конокрад.
