Встретившись с ним взглядом, я снова впал в ступор, как и в прошлый раз. Да что он так смотрит?! Не сказать, что настороженно, но как-то многозначительно, что рождает в голове массу вопросов, приводя разум в смятение.
- Что это у тебя на лице, приятель? – Ганн наконец оторвался от своего занятия, и, отложив краски и кисть, подошел и пожал мне руку охристо-зеленой от красящего пигмента ладонью.
- Чтоб детей не пугать. – хмыкнул я. Тот понимающе качнул головой и повернулся к натурщику. – Познакомься, Матис – это Себастьян Стоун, мой недавний знакомый. Он здесь отдыхает на природе. Себастьян, это мой источник вдохновения – Матис…эээ… Матис Канзоне. Правда ведь, он очень ладный парень?
- Он прекрасен, Бьерн, – ответил я, глядя на юношу, рот которого скривился в какой-то презрительной усмешке. – Похож на «Лютниста» Караваджо.
В Матисе и впрямь было что-то от Марио Миннити – натурщика итальянского художника. Та же темнокудрая голова, сейчас увенчанная пышным венком из осенних полевых цветов, колосьев и трав, та же смугловатая кожа. Приглядевшись, я отметил, что она совершенно гладкая, словно у средиземноморского жителя. Темные, живые глаза, прямые брови, чуть полноватые губы весьма живописных очертаний. Только черты лица были не так округлы: острые скулы, более впалые щеки, точеный, твердый подбородок, придающий мальчишескому лицу не то упрямый, не то решительный оттенок. Черные штаны, просторная белая рубашка, только уже, на удивление, изысканная – шелковая, а не хлопковая, небрежно перекошенная на груди из-за нескольких расстегнутых пуговиц и сползшая с одного плеча. В длиннопалых руках корзинка с осенним набором: яблоки, виноградные гроздья, полевая растительность и опавшие красные и желто-зеленые листья дуба и клена. Босые ступни.
Мальчишка был красив самой что ни на есть барроканской красотой – чувственной и знойной. Именно то, что нужно для изысканной картины.
- А вы урод. – качнув во рту соломинкой, с усмешкой отозвался Канзоне, пристально глядя на меня, заставив Бьерна покраснеть от ярости:
- Ах ты мелкий засранец! Какого черта ты несешь?!..- напустился он на него, намереваясь съездить нахалу по затылку.
- Все нормально, – остановил его я, – Что ж, по крайней мере он сказал правду, не делая, как другие вид, что не замечает моих увечий.
- «Бьерн!» – кто-то забарабанил в окно и я увидел еле узнаваемое в вечерней тьме лицо Джанго.
- Э? Чего? – Ганн подошел к окну, и, отворив щеколду, открыл раму.
- Нужна твоя помощь, – сказал цыган, – У Жемчужной Марии малой отошел к небесам. Ну, тот, двухмесячный, который самый слабенький был. И… она хочет, чтобы ты сделал ей его портрет на память.
- Она с ума сошла?! – расширил глаза Бьерн, – Зачем ей это?!
- Материнскому сердцу не прикажешь, – покачал головой Джанго, – Какими бы безрассудными ни были его желания. – Бьерн некоторое время помолчал, решая, а после покорно качнул головой, и, повернувшись к нам, сказал:
- Я пойду. Ненадолго. Вернусь примерно через час.
- Хорошо, – ответил я.
- Я могу уйти? – спросил Матис.
- Я те уйду! – вновь рассвирепел художник. – Ты сегодня слишком активно тормозил работу, так что будешь сидеть столько, сколько надо, иначе за что я тебе плачу!
- Не серчайте, маэстро. Так уж и быть, я потерплю. – насмешливо хмыкнул натурщик, отставляя корзинку в сторону и устало потягиваясь.
Фыркнув, Бьерн вышел и захлопнул дверь.
Я еле слышно выдохнул, стряхивая жутковатое ощущение. Обращение, слетевшее с уст этого юнца заставило меня вспомнить о тебе и вновь встревожиться о твоей судьбе.
- Так значит, вы имели наглость сравнить меня с тем щекастым увальнем, которого так обожал Караваджо? – небрежно проговорил Матис, растягиваясь на сундуке в полный рост и свешивая ноги на пол, – У вас дерьмовый вкус.
- У меня он какой-никакой, но есть, а вот ты, похоже, где-то растерял его вовсе… – хмыкнул я, садясь на стул возле заваленного художественными материалами грубо вытесанного стола.- …раз осмеливаешься смеяться над тем, подобие чего сам сотворить не в состоянии. Или же…- я скосил взгляд на нахмурившееся лицо мальчишки, – …слишком не уверен в себе.
- Откуда вам знать, что-либо обо мне? – тихо и яростно спросил он, резко садясь и глядя на меня горящими от негодования глазами. – Вы всегда распоряжаетесь людьми, как хотите?
- Я не понимаю, о чем ты. – сказал я, в глубине души до сих пор недоумевая о причине столь сильной неприязни. – С чего вдруг такое презрение? Я же ничего не сделал тебе.
- С чего? Я презираю великосветских тиранов, которые привыкли все решать за других. Вы даже не спросили тогда, хотел ли я вообще красть эту лошадь, отхлестав по лицу как виновного.
- Неправда, я…
- Нет. Вы сказали: «Зачем хотел украсть». Вы решили за меня – хочу я или не хочу брать чужое. Вы – один из тех людей, кого я не переношу на дух. Готовых всех и каждого запереть в клетку своего покровительства, лишив права выбора. Поэтому больше не спрашивайте, почему я так открыто презираю вас. Просто потому что вы достойны этого. – и встав, он вышел из мастерской.
