- Мое имя Джанго Виттерштайн, – представился он.
- Меня...- начал я, но замолчал. Стоило ли называть ему свое настоящее имя? Орден был одной из самых могущественных организаций, которые я знал, и потому не мог быть уверен, что даже среди этих цыган (!) нет шпионов. Похоже, скоро это перейдет в паранойю. – Мое имя Себастьян Стоун. Я родом из Англии, но жил во Франции.
- Значит, тоже по жизни кочуете? – хмыкнул Джанго, беря из рук полной цыганки в синем медный стакан с теплым вином и подавая мне. Я вежливо улыбнулся, приняв его:
- Ваша правда. Люблю узнавать новые места и людей.
- Хм...не думал, не думал...- пробормотал он.
- С чего вы взяли? – удивился я. Цыган поднял на меня черные глаза, а после отвел и вытряхнул из трубки табак в пламя костра. Огонь мгновенно поглотил сворачивающиеся листья.
- Любить людей – значит любить их природу. И хорошие ее стороны и плохие. А вы за ее проявление сажаете на вилы.
- Сажаю на...- я не смог больше вымолвить ни слова от удивления. За мной что – шпионят?! – Ах, вы об этом... Нет...все было совсем не так. Он хотел украсть лошадь – взять чужое, к тому же, не мое. Я лишь временный гость в том доме и несу на это время за него ответственность. За него и его содержимое.
- Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, мистер Стоун...- Джанго запустил руку в нагрудный карман на жилете, и, достав новую щепотку табака, набил его в трубку и поднес к огню, запаливая: – Думаю, вы знаете, что мы – цыганский народ, приобрели репутацию воров в мире буржуазных снобов, не так ли? Это – следствие наших представлений о мире. У нас свои традиции, которые не менее священны, чем ваши. Мы верим, что деревья и цветы, птицы и звери созданы для всеобщего удовольствия. И поэтому, когда цыган идет по дороге...- он сделал красивый, выразительный жест рукой, -... и видит яблоню со спелыми плодами, он думает, что она прекрасна и стройна, словно сама Гана [5], и нет ничего плохого в том, чтобы остановиться и насладиться ее щедрыми дарами. Не имеет значения, что растет она в чужом саду. Она – часть этого мира и природы, и не может принадлежать целиком и полностью такой же отдельной части. Даже если эта часть возомнила себя мерой всех вещей.
- Но тот мальчишка не был цыганом! – возразил я, – Похож на вас – незначительно, да, но он не египтянин!
Джанго ухмыльнулся и с плутоватой улыбочкой спросил, попыхивая трубкой:
- А с чего вы взяли, Себастьян?
- Я в этом уверен. – отрезал я, твердо глядя на него, – У него лицо европейца, южанина. Странно, что вы так охотно взяли над ним покровительство. Я наслышан, что ваш народ не особенно жалует чужаков на своей территории.
- Ваше нахальство вот-вот грозит перейти в хамство, – проворчал Виттерштайн, – Однако, вы, как это ни странно, правы: мальчишка – иностранец. Но у него душа цыгана. Именно поэтому мы позволяем ему играть с нашими детьми и рады его появлению, как собрату. Искренняя любовь этого мальчика к нашей «языческой» вере и независимый, свободный нрав делают ему честь в наших глазах.
- Значит, он – редкое исключение...- пробормотал я, чувствуя себя каким-то вымотанным за сегодняшний день.
- Да я бы не сказал...- добродушно прищурил глаза Джанго и скосил их влево.
Проследив за его взглядом, я с удивлением обнаружил неподалеку еще одного европейца – судя по внешности и одежде – местного жителя, австрийца.
Он сидел на траве возле одного из костров спиной ко мне, напротив двух хохочущих молодых цыганок. На коленях у светловолосого человека лежала доска и кусок плотного картона, на котором он что-то рисовал грифелем, временами отвлекаясь и принимаясь что-то крайне возбужденно и весело выкрикивать по-немецки, размахивая руками точно мельница, отчего, казалось, его буйная и лохматая шевелюра еще больше начинала торчать в разные стороны. Художник?
- Люди приходят к нам в двух случаях...- сказал Джанго, – Если человек свободен духом и пребывает в гармонии с этим миром, или же когда хочет сбежать от друзей, от врагов, даже от себя. Унестись в неведомую даль, где нет ничего, кроме вечного неба и мирно колыхающегося в прохладе ковыля... – он, словно о чем-то размышляя про себя, задумчиво улыбнулся: – Таков этот неуловимый ветер Матис.
Я еще немного поговорил с Виттерштайном, а после он предложил меня познакомить с Бьерном Ганном – художником, все еще рисовавшим двух смущенных девушек.
- Привет тебе, Бьерн. Снова здесь? – Джанго обменялся рукопожатием с Ганном.
- В такую чудесную ночь я не мог не посидеть у костра, уж не обессудь, – нахально ответил тот, чем вызвал смех у цыгана. – Одного безобидного чужеземца можно потерпеть.
Бьерн был небольшого роста, сутуловат и субтилен. Выглядел лет на сорок. Внешняя некрасивость черт его лица, однако, компенсировалась чрезвычайной живостью мимики, отчего казалось, что художник ни на минуту не пребывает в состоянии покоя, пускай даже благодаря активности своего лика. Одет он был в льняную, дырявую на рукаве рубашку, коричневый жилет и пыльные черные штаны. Тем не менее, я бы не сказал, что это его портило. Скорее, придавало несколько чудаковатый вид.
