Однако, наши многочисленные попытки не увенчались успехом. Все закупщики, словно сговорившись, хором твердили, что картина неизысканна и груба, а некоторые – что чересчур меланхолична и нагоняет печаль или скуку.
- Сто, – сказал лавочник, в котором чувствовался немалый винный градус, разглядывая полотно при свете газового фонаря. На улице уже сгустилась темнота, – Не больше.
- Сто?! Вы издеваетесь?! – Бьерн уже был разъярен окончательно. Даже Канзоне, до этого казалось бы пребывавший мыслями вообще не здесь, выглядел так, словно сейчас прибьет этого толстяка в нелепом подобии тюрбана на голове на месте. – Да она стоит не меньше восьмисот!
- Восемьсот марок?! За это?! – скривился тот, – К тому же, учитывая, что изображение на него совсем не похоже, – он указал на Матиса и тот дернулся, но я схватил его за плечо, моля утихомириться. Было ощущение, что лишь из-за моего вмешательства каждая остановка не заканчивается дракой.
- Раз не похоже, то с чего вы взяли, что изображен именно он? – раздраженно ответил я. Торговец подавился и, кашляя, выдавил: – Сто и точка! Никому не нужна подобная халтура.
- Халтура?! Да ты!..
- Вы посмотрите на него – кто хочет купить это дерьмо за восемьсот марок?!.. – с издевательским смехом заорал толстяк прохожим, за что потерявший терпение Ганн врезал ему в челюсть. У меня уже просто не было сил их останавливать.
- Так, что тут у нас? О, искусство! Искусство – это хорошо-о… – внезапно раздался голос, растягивающий слова. К лавке подошли двое мужчин, явно не крестьянского происхождения. Покачиваясь и хватаясь друг за друга, один из них спросил по-немецки, пьяно хихикая: – Это что – Дионис?
- Да, – отпихнув торговца в сторону, прорычал красный после драки Ганн.
- Дионис – это вино, а вино – это хорошо… – едва ли не прикусывая собственные языки, протянули эти двое и я почувствовал, как мой рот невольно кривится в брезгливой усмешке. Удивительно, как жалко выглядит человек любого сословия, пребывая во власти этого безумного бога.
- С кого его рисовали? – спросил один из них – русоволосый человек с венским акцентом, лет двадцати семи-тридцати. Бьерн, у которого уже дергалась бровь, молча указал на Матиса.
- Мдаа…любопытно… – протянули они, расплываясь в весело-омерзительных улыбках.
- Только не говорите, что вы собираетесь это купить! – с возмущением воскликнул толстый лавочник, поднимаясь на ноги. – У меня в лавке есть экземпляры в сотню раз лучше этого!
- Это?! – пьяно удивился мужчина, снимая цилиндр и отдавая его другу. Еле держась на ногах, он ткнул в картину пальцем: – Зачем мне покупать обыкновенную мазню, когда есть настоящее? Сколько ты стоишь, а?? – внезапно метнулся к Канзоне, и, схватив его за горло, так ударил спиной о стену, что из того на мгновение вышибло дух и он вскрикнул.
- Матис! – я пожалел, что не взял с собой пистолет.
Однако, не успел я сдвинуться с места, как пьяница охнул, размыкая руки и поднимая их вверх. Он попятился и я различил в руке Матиса столовый нож, острие которого он вдавил в шею оппонента.
- Sono un’opera d’arte, e molto, molto caro! – оскалив зубы, четко и угрожающе произнес он, делая вперед шаг за шагом. – На немецком, приятель, это означает: «Я произведение искусства и очень, очень дорогое!»
Мои брови поползли вверх: итальянский? Так вот кем был по происхождению этот названный синти – итальянцем. Странно, что имя у него немецкое.
- Покупаешь? Ну?! – он отнял нож от горла и рывком лезвия указал на картину.
Тот стоял, онемев не то от пережитого страха, не то от удивления, что все еще жив. Но спустя секунду вновь расплылся в улыбке:
- Шут с вами, я согласен.
- Ни за что, – сказал я, надевая на картину чехол. – Только через мой труп.
- Себастьян? – Бьерн с изумлением смотрел на меня, похоже, шокированный моим неожиданным выпадом. Матис тоже застыл, с совершенно непонятным выражением лица глядя в мою сторону. – Ты что? Нам же надо ее…
- Ты что, не понял, что хотело с ним сделать это отребье?! – прорычал я, указав на пьяного аристократа. – И ты хочешь этому отдать свою картину?! Все равно что продать человека в бордель! – у меня настолько не было сил, что хотелось просто уткнуться лицом в стоящую на земле раму. С чего я так разъярился, понятия не имею, но все мое существо протестовало против того, чтобы изображение Матиса оказалось в руках подобного ничтожества.
- Себастьян…тихо, – Ганн подошел и потряс меня за плечо, – Что с тобой, успокойся. – похоже, он был всерьез обеспокоен моим состоянием. – Хорошо. Мы уходим.
Мои пальцы, впившиеся в дерево под мешковиной, расслабились.
Вернувшись домой, Бьерн, громко ругаясь, завалился спать, а я, распрощавшись с ним, вернулся в поместье Сарон, взял футляр со скрипкой, и, несмотря на ворчание Марии, что время уже скоро достигнет полуночи, направился на холм, возле которого обычно пасутся лошади.
Меня не оставляло странное чувство после той вспышки пару часов назад. Я всего лишь уважал труд Бьерна и Матиса, потому воспротивился продаже полотна тому светскому моту. Но, так ли это?
