Сейчас, вспоминая об этом, я думаю: «Зачем? Ну зачем я это сделал?!». Отпусти я его тогда, ничего бы не было.
Но нет: я – усмирив временное сопротивление, продолжал все глубже терзать его губы. Только тогда я понял причину своего скрытого желания: дикость. Непокорная натура этого парня и свела меня с ума. Она возбуждала, вызывала стремление подчинить этого демона себе, одновременно вскрыв и изучив его до самого сердца. Лишь много дней спустя я понял, как был жесток.
Сладостный, жаркий поцелуй прервал металлический холод от лезвия ножа, что уперся мне в треугольник под подбородком. О да, не зря Матис носил его с собой. Теперь это оружие спасет его и от моих посягательств. Что ж, так тому и быть.
- Если вы еще раз прикоснетесь ко мне, я вас убью! – тихо, но с рычащими интонациями в голосе промолвил он.
- Я не против, – просто ответил я, упираясь двумя ладонями в стену по обе стороны от головы юноши. – Моя жизнь никогда уже не будет прежней, я потерял практически все, что было мне дорого и вряд ли смогу возродить из руин тот мир, что окружал меня ранее; вряд ли смогу встретить тех, кто убил меня и попросить у них прощения. Поэтому я не боюсь умереть… – я наклонился чуть ближе к его лицу, чувствуя, как острие прокалывает кожу. Глаза Канзоне слегка расширились и он судорожно вздохнул – не то от изумления, не то от страха. – Поэтому я с радостью исполню твое желание. Артерия здесь – чуть левее. Есть и другой вариант – с силой проткнуть в этом месте и достигнуть нёба. Тогда я совершенно точно умру. -Матис молчал, только рука, сжимающая рукоять ножа, подрагивала.
- Итак, ты все еще хочешь убить меня…- переходя на шепот, я придвинулся еще ближе и погладил его кончиками пальцев по гладкой щеке, – …Маттиа?
В этот момент мне показалось, что во взгляде юноши что-то сломалось, словно я вонзил ему под лопатку его же собственный нож. Он разжал пальцы и тот с приглушенным звяканьем упал на земляной пол среди соломы. Отчасти я был озадачен: почему эта итальянская интерпретация его имени вызвала такую реакцию? Но на тот момент мне было не до праздных размышлений.
Устранив последние сантиметры, я совершенно невинно поцеловал его в угол рта, и был немало удивлен, когда Матис приоткрыл губы, отвечая на мои ласки. С лихвой используя этот шанс, я вновь завладел его устами, обняв за плечи и талию вспыхнувшее от волнения тело.
Меня возбуждал его запах – по-мужски терпкий, со сладковатым оттенком. Совершенно порочный, но притягательный, этот аромат будоражил мое воображение и чувства, заставляя зарываться лицом в волосы возле его уха и раз за разом шептать то самое заветное имя: «Маттиа… Маттиа…», слушая в ответ его горячее учащенное дыхание.
Я проник ладонью под рубашку и уловил едва слышный стон, взглянув ему в глаза увидел совершенно безумный взгляд – как тогда, на берегу реки.
Расстегивая на нем одежду и одновременно целуя в шею, я почувствовал, как он обхватил меня руками за голову, зарываясь пальцами в огненные пряди на затылке. В тот момент он выглядел просто восхитительно, и я подумал, что теперь понимаю смысл старинного выражения «очарование порока». Все это: мои ласки, его стоны и вздохи, скользящие по коже губы, было непозволительным, но от этого делалось только желаннее, каждое мгновение уничтожая по крупице терпения.
С каждым разом лобзания Канзоне становились все жарче и ненасытнее и мне он безумно нравился таким – поглощенный животной страстью, что, словно раскаленная лава, разливалась по венам, заставляя колени безвольно подламываться.
Так я и не заметил, как мы сползли вниз вдоль стены.
Лежащий на сене Матис, расстегнув мне рубашку, проник рукой за пояс брюк, что заставило меня возжелать его с удвоенной силой.
Стянув вниз одну сторону черных штанов, я прошелся рукой по соблазнительно выступающей тазовой косточке и понял, что был прав в отношении красоты этих прелестных тренированных бедер.
Юноша уже был совершенно готов, но я сдерживал себя, догадываясь, что Матис наверняка девственник и мне надо быть осторожным, чтобы не нанести ему травм.
Канзоне охнул и впился пальцами мне в волосы и рубашку на спине, когда я ввел в него один, а затем и второй палец.
- Тише, Маттиа, тише mia bella (моя прелесть (ит.), все хорошо…- успокаивающе прошептал ему я, целуя в шею и за ухом, медленно двигая пальцами внутри него, другой рукой лаская его восставшую плоть, чтобы заглушить удовольствием первые неприятные ощущения.
Постепенно, стонущий и выгинающийся Матис так плотно приник ко мне бедрами, что стало невозможно больше терпеть, и я – вынув пальцы, вошел в него, с неизмеримым наслаждением видя, как раскрылся в беззвучном крике рот и подалось навстречу изнывающее от желания тело, жар которого заставил меня задохнуться в экстазе.
Громкие стоны слегка охрипшего голоса только подстегивали желание и сладостная пытка продолжалась столько, что я уже потерял счет минутам. Но к черту время… Оно мне было не нужно, поскольку ни в какое сравнение не шло со всепоглощающими поцелуями со вкусом крови из прокушенных губ…
