- «Что это? Гитара?» – спросил я у стоящего рядом старика. Тот засмеялся беззубым ртом и ответил:
- «Это лютня, сынок. Цыгане видать снова приехали».
Тот лютнист был заезжим цыганом.
- Микеланджело? Этот…как его…сын мясника? – с легкой брезгливостью спросил отец. Он считал людей, не связанных с финансами, искусством или наукой, не разумнее животных.
- Зеленщика. – едва сдерживая злость, сказал я. Меня раздражало столь неуважительное отношение к моим друзьям. К моему единственному другу.
- Понятно. – проронил отец, кидая мне книгу обратно, и направляясь к двери, – И куда ты собираешься пустить знания из этой книги?
- Научиться играть.
Он остановился и обернулся:
- На чем?
- На лютне.
- Лютне? – отец выглядел слегка удивленным и насмешливым одновременно. – Почему не на скрипке? У нас их много и они везде востребованы. На лютне ничего не заработаешь.
- Пускай так…но мне нравятся лютни, – сказал я, – Мне неинтересны скрипки.
- Узколобый дурак. – буркнул отец и вышел, захлопнув дверь. Я выдохнул, расслабляя мышцы, которые от напряжения уже начали болеть. Одним небесам было известно, как я боялся этого человека, сколько раз проклинал его за тот страх, в котором он держал меня и мать. Но он был моим отцом. Родителей не выбирают.
На тот момент были не самые худшие времена. Я был рад, что мог быть спокоен хотя бы за мать. Она носила ребенка и потому отец старался ее не третировать лишний раз, даже проявлял подобие заботы: обнимал, целовал, гладил по голове. Но, право, лучше бы он вообще не приближался к ней – мать все равно нервничала, от одного его присутствия. Она уже не любила отца, как раньше. Она его боялась.
- Иди сюда, дорогой, – позвала она меня, и, когда я приблизился, опускаясь рядом с ней на пол, спросила: – Что случилось? – она нежно гладила меня по волосам и я, уткнувшись лицом ей в колени, покрытые пледом, сказал тоже, что и всегда:
- Все хорошо, мама. – я всегда удивлялся силе ее духа: даже пребывая в постоянном напряжении, она не ожесточилась. У нее всегда находилось для меня тепло и слова утешения, и от этого ее грубые, немолодые руки казались мне нежнее, чем холеные длани королевы, а смоляные, тронутые сединой волосы были красивее ухоженных локонов придворных фрейлин.
- Не сердись на отца, Маттиа, – мягко промолвила она, поглаживая меня по голове и устало расправляя плечи. – Он много работает и у него сейчас не самые лучшие времена. Микеле хороший мальчик. Я рада, что ты с ним дружишь.
- А вдруг отец не любит нас? – прошептал я, вцепившись в ее пальцы, – Почему мы не можем уйти и жить вдвоем?
- Это неправда, ангел мой. Отец любит нас. И тебя, и меня. Но он сложный человек, столкнувшийся со сложной жизнью. Тяжело быть идеальным, живя на этой земле.
- Но почему же ты такой не стала?! – воскликнул я, вскакивая на ноги, – Ведь ты тоже живешь на этой земле и тоже увидела мало счастья! Почему ты не стала такой, как он?!
Мать печально улыбнулась, откидываясь на спинку кресла:
- Да, милый, я увидела много горя, однако, смогла испытать не меньше радости. Благодаря тебе…- она взяла меня за руки и слегка подтянула к себе, – Ты мое счастье, Маттиа.
Но, вопреки нашим опасениям, дела отца с момента получения денег пошли в гору. Для его мастерской было поставлено много различного материала: древесина, лаки, краски, различные инструменты, новые столы и так далее. Все дни отец ходил в приподнятом настроении, был даже добродушен, чем несказанно удивлял нас с матерью. Он нанял подмастерьев себе в помощь, так что работа стала двигаться куда быстрее. В связи с наличием первоклассного материала и качество создаваемых инструментов сильно возросло. Появились новые клиенты, а с ними и новые деньги. Отец резко переменился за этот короткий срок: его глаза уже не метали молнии, а улыбка из безумно-кровожадной стала мягкой и теплой, словно бы он наконец научился любить, а не унижать и запугивать. Он не внушал страх. Я был ошарашен, когда однажды, вернувшись вечером домой – совершенно пьяный и веселый, с мешком за спиной, он поманил меня пальцем, а когда я приблизился, отец спросил:
- Ты правда хочешь научиться играть?
- Да, синьор, – ответил я, – Очень.
Он вновь расплылся в кривой, хмельной улыбке.
- Хорошо…- впихнув мне в руки свою ношу и хлопнув по плечу, он встал, и, покачиваясь, отправился спать.
Я, проводив его взглядом, немного нерешительно развязал тесьму на грубой мешковине, и, заглянув внутрь, буквально врос в пол: в мешке лежала лютня! Отец, от которого я в жизни доброго слова не слышал, вдруг взял и подарил мне то, о чем я мечтал почти пять лет!
Я не знал, как реагировать на это.
Ноги меня не держали, поэтому я опустился на стул и некоторое время в совершенной прострации таращился в темные половицы, освещенные лишь слабым огнем от масляной лампы с красным абажуром.
Я не мог поверить в происходящее. Неужели все начало складываться так, как я мечтал? Заботливый отец, которого хочется любить, веселая мать, которой не приходится страдать, исполнение столь алкаемого моей душой желания… Не сон ли это?..
