- Маттиа!!! Николо, прекрати! Прекрати!!! – она подбежала и схватила отца за плечи, пытаясь оторвать его от меня.
- Уйди, матушка! – рявкнул я, высвобождаясь, – Этот чертов буйвол свихнулся! – я нащупал свалившийся на пол вместе с остальными инструментами нож, и, сжав его в пальцах, прижал к горлу отца однако, так и не нашел в себе сил сделать роковое движение. Оружие лишь слегка удерживало обезумевшего мужчину, чтобы не полоснуть меня в свою очередь резаком.
- Ты уверен, что сможешь убить меня, Маттиа?! И не надейся – ты слишком труслив для этого! Это я убью тебя, как грязную шавку!!! – орал он, но внезапно прекратил вдавливать меня в пол.
- Что…- я почувствовал свистящий хрип у себя над ухом и как с каждой секундой все тяжелее и тяжелее становится лежащая на мне туша.
- Никколо!! – мать наконец смогла столкнуть отца с меня и я, вскочив на ноги и посмотрев ему в лицо, обнаружил, что он мертв.
Пронзительный женский крик расколол ночную тишину.
В скором времени, похоронив отца, который, как констатировал врач, скончался от сердечного приступа, и продав дом, мы уехали из Италии.
Изрядно намучившейся матери не хотелось больше иметь ничего общего с когда-то родными местами.
- «Давай начнем сначала, сынок», – сказала она, и мы, посовещавшись, решили, что местом нового нашего рождения станет Австрия, вернее, ее провинция. Матери всегда нравились ее луга и красивые ландшафты, а мне было все равно, куда ехать. Лишь бы подальше от родины. Подальше от своего бывшего дома. Подальше от Микеле.
Как можно скорее, пока я не передумал и не остался, чтобы быть с ним, как и раньше – вдвоем.
«Святой Лаврентий, уведи меня отсюда».
И мы все же уехали.
За три года я научился хорошо владеть немецким языком. Так хорошо, что не всякий заметит мой едва уловимый акцент. И сменил имя, поскольку на немецкий лад всем было произносить его легче. Я стал Матисом.
Дойч-Вестунгарн и впрямь стал мне как родной. Я много чего нахожу здесь из того, что окружало меня в те редкие счастливые моменты моего детства…но я никогда, ни на минуту не забывал о том, что было со мной раньше.
На этих словах голос Матиса слегка осип и он прокашлялся, возвращая ему прежнюю низковато-очаровательную звонкость.
- Я выслушал твой рассказ, Матис, внял ему, – сказал я, устало откидывая назад рыжие волосы, – И хочу, чтобы ты знал… – я чуть подался вперед и промолвил, чуть тише: – Я никогда не причиню тебе вреда. Быть может, я ошибся в начале, не зная тебя, но на то, что совершил твой отец, я пойти не в силах.
- Поймите, причина моей ненависти к вам кроется не столько в этом, сколько…- он осекся и замолчал.
- Ну, что же ты? – откинувшись на спинку кресла, подтолкнул я его, – Говори, раз уж начал.
- …Сколько в том, что вы так и не дали мне уйти. – почти прошептал он, и, встав, вышел.
Я молча смотрел на захлопнувшуюся дверь, не в силах шелохнуться.
Я все понял.
[1]Имеется в виду звездопад в ночь с 10 на 11 августа, в праздник Святого Лаврентия. Итальянцы в эту ночь загадывают желание, глядя на звезды, которое должно исполниться в течение года.
====== Каменный ангел. Продолжение. ======
В сон ворвалось смутное беспокойство и я, очнувшись, в какой уже раз понял, что мне неимоверно жарко: пот пропитал хлопок рубашки, а волосы прилипли к влажному лбу. Снова этот морок.
- Черт…- выдохнул я, с силой проводя ладонями по лицу, словно надеясь стереть все воспоминания о ночном наваждении, которое преследовало меня с того дня, как я последний раз видел Канзоне.
Я с трудом признавался в этом даже себе, но вот уже три дня – раз за разом, он приходил ко мне каждую ночь.
Все время один и тот же сон начинался с того, что я просыпался в кресле, в вечерней гостиной на первом этаже, и не без смутного удивления обнаруживал лежащего в моих объятиях Матиса – приникшего ко мне всем телом так плотно, что в моем взбудораженном сознании зарождались совершенно кошмарные, непотребные желания в отношении того, что можно было бы сделать с этой восхитительной, сильной и упругой плотью, чтобы вновь обрести потревоженный покой.
Он был полностью обнажен – проведя рукой, я чувствовал соблазнительный изгиб шелковистого торса и бедер, – а его губы касались моей шеи, что-то неслышно шепча. Тело было настолько разгоряченным, словно я уже разжег его своими ласками, и это ощущение через одежду буквально сводило меня с ума. Все чувства до кончиков пальцев возбуждала одна лишь его близость, прикосновение к нему, к этому прекрасному, смуглому плечу, груди, животу, округлым ягодицам и нежной плоти между ними.
Что самое странное, во снах я не пытался овладеть им, хотя, несомненно, сгорал от этого порочного желания. Словно бы он был бесценной картиной, которую нельзя было портить – лишь любоваться и восхищаться ею.
Я хотел его, и это доводило меня до безумия – желание сорвать с него одежду, и, прижав к себе, впитать этот неповторимый жар его взрывоопасной крови, вновь испытать на себе страсть его дикой натуры и услышать эти стоны – порой наполненные таким сладострастием, что – ловя их, становится трудно дышать…
Мне надо успокоиться.
