- Я верю тебе. – ответил я, поднимая мать друга на ноги. – С чего ты взял, что он хотел украсть что-то из твоей мастерской? – я бросил резкий взгляд на отца.
- После его прихода я не досчитался своей лучшей скрипки, а когда вернул и заставил вывернуть мешок, в котором он принес заказанные овощи, то обнаружил потерянное! Хороших же друзей ты себе выбираешь – щипачей! – прорычал тот, еще раз встряхнув упирающегося Микеле за плечи. – Эта скрипка стоила бы не меньше пятисот флоринов на рынке!
Я раскрыл рот, чтобы сказать еще что-то, но тут с улицы донесся шум, дверь открылась и в дом ступил мужчина лет пятидесяти. Поверх повседневных куртки и штанов на плечи была накинута черная мантия.
- Ну, что тут у вас? – с раздражением процедил он, – Вы отрываете меня от важных дел.
- А, судья Риччи…- осклабился отец. – Прошу, рассудите нас. Напомните, какое наказание дается за кражу в особо крупных размерах?
- Ломают кости руки. – с совершенно постной миной ответил судья, – В Англии, насколько я знаю, еще строже – отрубают кисть.
Услышав это, Микеле забился еще неистовее, родители Моретти бросились к судье, уверяя, что их сын не мог бы совершить такое преступление, а я похолодел от ужаса.
- А что – здесь кто-то совершил нечто подобное? – спросил судья.
- Да, вот этот мальчишка…- отец кивнул на Микеле, – Украл дорогую скрипку. Я поймал его, можно сказать, за руку…
В ходе длительных разбирательств, сопровождаемых истериками и криками, я понял две вещи: что отец лгал. И что Микеле не спастись.
- Значит так…- отряхнув с полы своей мантии невидимые пылинки, сказал судья, – Поскольку у нас не Англия, с ее пережиточным пуританством и не век инквизиции, наказание будет значительно облегчено: мы не станем ему ни отрубать кисть, ни ломать руку полностью. Достаточно пальцев. Это не так страшно и такое повреждение при должном уходе быстро срастается, однако…- он взглянул на застывшего в ужасе Микеланджело, – В следующий раз этот юнец будет думать, прежде чем идти на преступление. Полагаю, пожизненная неспособность играть на скрипке послужит ему достойным наказанием. А сейчас, прошу простить, я спешу.
- Нет, только не это! Прошу вас, нет! – Микеланджело пытался вырваться из рук моего отца, но, по знаку судьи, его еще схватил за ноги и пришедший с ним офицер, и они вдвоем пытались вытащить его во двор.
- Вы с ума сошли!!! Куда вы собрались?! Вы не можете так просто обречь его на это!! – закричал я вслед уходящему Риччи, но меня оттолкнул в сторону один из офицеров, – Что вы делаете?! Отпустите его!!! – пытаясь помочь Моретти высвободиться, я изо всех сил бил, пинал и толкал тех, кто хотел удержать его. Но силы были неравны: стоило Микеле освободиться, как новые руки излавливали его и продолжали начатое, – Он лжет! Микеле не делал этого! Не верьте ему, он лжет!!! – но меня не слышали или не хотели слышать. Те, кто не принимал участия в скручивании моего друга и усмирении меня, стояли, и, качая головами, твердили: «Как не стыдно – обокрасть мастера Канзоне!», «…Поделом ему…», «…Если не дать испорченному ребенку в свое время понять, что хорошо, а что плохо – он вырастет преступником…».
- «Идиоты!» – хотелось заорать мне, – «Тупые животные, способные слушать лишь вопли обезумевшего от собственной злобы и безысходности болвана! Где ваше собственное мнение и разум, где?!!»
Но разве кто-то послушает четырнадцатилетнего мальчишку?
Разъяренная толпа высыпала на улицу, а меня впихнули обратно в дом, где, сидя на скамье, тихо плакала моя мать, и захлопнули дверь, чем-то подперев ее снаружи, потому что сколько бы я ни колотил в нее, она не поддавалась.
- Маттиа, сынок, смирись… Микеле не спасти, – тихо сказала мать и мне впервые – впервые в жизни захотелось дать ей пощечину, чтобы отрезвить.
- Не смей говорить так! Я не позволю его… Он ни в чем не виноват! – кричал я, раз за разом пытаясь выломать дверь. Мне казалось, она начала поддаваться…
- Я знаю, милый. Но Никколо совершенно сошел с ума. Я хорошо знаю его – он добьется своего. Наверное, он подкупил судью.
- Я и так это знаю! – огрызнулся я, не прекращая попыток вырваться и чувствуя, как невыносимо болит все тело от многочисленных ударов. Эта боль только придавала мне сил, заставляя с удвоенной яростью кидаться на чертову дверь, словно птица на стекло.
Внезапно у меня в ушах зашумело, а тело прошиб холодный пот – с улицы донесся громкий душераздирающий крик. Этот звук окончательно затуманил мой разум и затупил чувство самосохранения и боли. Мне казалось, что я обезумел, раз за разом бросаясь на препятствие.
Дверь с треском открылась, повиснув на одной петле.
Проталкиваясь сквозь толпу собравшихся, я чуть не упал, услышав этот кошмарный, полный невыносимой боли крик Микеланджело воочию. Он пронзил меня, словно нож, в самое сердце. Но хуже этого крика стал отвратительный, громкий хруст раздробленных суставов.
- Отойдите от него! Микеле! – я наконец выбрался из толпы и изо всех сил оттолкнул солдата, который молотком ломал Моретти кости.
