От Микеланджело во мне был мой музыкальный дар. От Никколо Канзоне же…хм. Быть может, дело в возрасте и склонности к излишней порой повелительности в поведении, скоропалительным выводам… Я любил Матиса – совершенно открыто, что не было свойственно его отцу. Скорее всего, это подсознательно и породило самое большое смятение в его душе. Он находился в растерянности от того, что ему больше не приходится разрываться, жертвовать одним ради приобретения другого, как пожертвовал он благополучием своей семьи ради сдержания данного своему другу (или все же возлюбленному?) обещания.
Удивительно: этот мальчик так привык страдать, что теперь норма (если, конечно, отношения со мной можно назвать нормой), кажется ему гротеском.
- «Я хочу почувствовать настоящее счастье и покой. Не омраченное ничем. И понять, что это оно, а не всего лишь сиюминутное наваждение…» – вспомнил я слова Матиса.
- «Даже если ты и чувствовал хоть раз нечто подобное, то ничего не понял, Маттиа», – подумал я, откладывая скрипку и подходя к окну, за которым медленно впадала в сон промерзшая природа, – «Потому что никто не объяснил тебе, что это такое – счастье».
Я уловил ухом звук захлопнувшихся ворот, затем тихий шорох – шаги, смягченные сеном.
Было утро – около десяти часов. Не зная, чем себя занять, я отобрал у Марии корзинку с фруктами и отправился в конюшню, чтобы покормить Одетт. Совершенно незаметно для себя, я привязался к этой кобыле, и, кажется, начинал понимать причину любви Канзоне к ней – у этой лошади, помимо очаровательной белоснежной гривы, был совершенно бархатный, почти человеческий взгляд. Словно она все понимала даже лучше некоторых людей. Не уверен, что теперь смогу также спокойно обнимать Матиса у нее на глазах. Все равно, что заниматься любовью в присутствии постороннего.
Но я нашел неплохой выход: в конюшне, оказывается, помимо первого этажа было еще что-то вроде небольшого чердака или мансарды, к которому вела грубо сколоченная из толстых веток лестница. Вроде трехстенного помещения с покатым, крышеобразным потолком; большой полки, где хранилось все то же сено для животных, – вполне характерной для конюшни. Странно, что я раньше не заметил ее.
И вот теперь я лежал там, облокотившись спиной на травяной тюк и пытался додумать окончание очередного, пришедшего мне в голову ноктюрна. Хорошего и крепенького, но под конец ускользающего. Я радовался хорошему утеплению конюшни, благодаря которому в щели не задували сквозняки, и, несмотря на отсутствие огня или горячей воды, в помещении было довольно тепло. Отчасти я был этому обязан еще и плотной куртке.
Тихий скрип лестницы. Ну здравствуй, мое вдохновение.
И действительно – это был он.
Проворно забравшись по перекладинам, Матис – чуть сгибаясь, чтобы не удариться затылком о потолок, подошел ко мне. Опустившись на корточки, протянул вперед руку:
- Хлыст. – сказал, как отрезал. Я насмешливо хмыкнул:
- А говорить «пожалуйста» тебя не учили?
- Мне он нужен сейчас на пастбище. – все мимо ушей. И его обычное – не то упрямое, не то решительное выражение лица. Ну разве этот мальчик не прекрасен!
- Ты снова пропал почти на неделю…- я притянул его к себе за подбородок и поцеловал в мягкие, прохладные после улицы губы, – Я скучал. – он ничего не сказал на это, только ответил на еще один мой поцелуй, да так, что я невольно почувствовал смутную, зарождающуюся искру. Видимо, не я один.
- Не сейчас… вечером, – выдавил он, но, получив очередной поцелуй в угол рта, воскликнул: – Хватит! – и, выхватив хлыст, исчез на лестнице.
Я невольно ухмыльнулся, слушая звук яростно хлопнувшей створки ворот. Он просто бесподобен.
День тянулся крайне медленно из-за ожидания. И, когда наконец наступил поздний вечер, я оделся, спустился вниз, и, выйдя из дома, направился к конюшне.
Я не мог дождаться того момента, когда снова заключу его в объятия и смогу прикоснуться к мягким губам и неистово-черным кудрям. Неужели я все-таки поддался на выходки этого безумца и влюбился? Все может быть. Одно я знал точно: ничего не желаю сейчас сильнее, чем увидеть его.
Матис обычно наведывался в конюшню как минимум в одиннадцать вечера, максимум – в час ночи. Сейчас двенадцатый час.
Я зашел в указанное место и осмотрелся – пусто. Но, переведя взгляд выше, на мансарду, решил проверить; забрался по лестнице и обнаружил там своего пастуха. Завернувшись в куртку и подложив под голову тюк, Канзоне спал, лежа на спине.
Я слегка удивился – рано он сегодня. Наверное, устал на пастбище, раз уснул, не дождавшись меня.
Я уже подумывал оставить его, но в помещении, ввиду ночи, было холодновато. Если он простудится – это будет моя вина.
Делать нечего, придется будить.
