- Матис…- я сел рядом и провел пальцем по его щеке. Он не отреагировал. – Svegliati, ragazzo mio. E ‘troppo freddo per dormire (Просыпайся, мой мальчик. Здесь слишком холодно, чтобы спать). – на этот раз он начал просыпаться. Как и ожидалось, на родную речь быстрее реагирует, чем на немецкий. – Dai, guardami… Тео (Ну же, посмотри на меня…Тео), – я ласково гладил кончиком пальца его виски, изящные брови, очерчивал контур нижней челюсти, любуясь ее линиями: не слишком тяжелая, не слишком легкая, придающая лицу некую изящную мужественность. Невероятно красив.
Матис нахмурился, и, медленно нащупав мою руку на своем лице, открыл глаза.
- Аncora una volta…(Еще раз), – тихо пробормотал он.
- Что именно? – уточнил я уже по-немецки, наслаждаясь ощущением его пальцев.
- Повтори то, как ты назвал меня. – сказал Матис.
- Тео. – на мгновение мне показалось, что он сейчас улыбнется, но лицо Канзоне осталось таким же сонно-спокойным, с тусклым мерцанием темно-карих глаз из-под опущенных ресниц.
Я наклонился и поцеловал его в щеку. Она оказалась холодной.
- Ты не замерз? Как давно ты уже тут находишься?
- Наверное, с десяти часов вечера, – ответил он, садясь. Чуть поежился.
- Пойдем, выпьем чего-нибудь, а то простудишься. – хлопнув по плечу, сказал ему я и он молча повиновался.
В доме мы поднялись на второй этаж и прошли ко мне в комнату. Я мимолетно порадовался, что Мария не видела Матиса, иначе бы вопросов потом было не избежать.
- Неужели аристократу, вроде вас, по вкусу такая комната? – обведя взглядом помещение, спросил Канзоне.
- Сейчас – вполне, а когда только приехал сюда – ощущал себя странно. У себя на родине я жил в более…столичной обстановке.
- Ясно. – Маттиа сел за стол, устланный нефритовой шалью. В вазе снова стоял букет поздних пурпурных хризантем, поставленных Марией – наверное, последних в этом году. Под букетом, на маленьком блюдце, лежало несколько трубочек сушеной корицы. Вместе с горьковатым запахом осенних цветов они создавали потрясающую квинтессенцию ароматов.
Видимо, уловив их, Матис спросил, указывая на трубочки:
- Что это?
- Это? – я протянул ему бокал с шотландским виски, – Выпей, чтобы согреться… Это корица. Ты никогда не видел корицы? – он отрицательно покачал головой и одним махом опрокинул стакан в рот, даже не поморщившись. Моя бровь непроизвольно взлетела вверх: пить обжигающий виски, как воду... Надеюсь, напивается он не так стремительно.
– Корицу используют как благовоние, пряность, даже как лекарство. Ее, кстати, можно есть. Она согревает. – сказал я, и, взяв одну трубочку, сунул Матису в рот на манер сигареты. – Попробуй. – помедлив, он все-таки попробовал ее на вкус и по выражению лица я понял, что ему понравилось.
- Сегодня ты рано пришел. Обычно появляешься не раньше одиннадцати или даже полуночи, – сказал я, садясь напротив него, и, в свою очередь, опустошая бокал у себя в руке.
- А вы все следите, – хмыкнул он, откинувшись на спинку стула. – Мало работы выдалось на пастбище, вот и освободился раньше. Заняться все равно было нечем, вот и решил навестить Одетт…
- «Одетт, как же», – подумал я, чувствуя, что невольно начинаю улыбаться, – «Интересно, кого он пытается обмануть – разве что только себя».
Проговорив еще примерно полчаса, я, наблюдая, как он курит свою трубку с тонким мундштуком, поймал себя на мысли, что давно не видел Канзоне таким расслабленным, как сейчас. И тут же в голову пришла догадка, что все дело в корице и виски.
Мама миа, я совсем забыл, как может подействовать на человека алкоголь в сочетании с афродизиаком! Я, например, становился не в меру раздражительным.
Однако, на Матиса эта смесь, похоже, оказала совершенно противоположный - седативный эффект. Вытянув длинные ноги, он с явным наслаждением пускал пахнущий чем-то сладковатым дым изо рта, изредка останавливая взгляд потемневших глаз на мне. Его зрачки расширились, став бездонными, и было такое чувство, словно курил он не обыкновенный табак, а кальян.
- Матис, ты нормально себя чувствуешь? – спросил я, думая, в чем дело – в том, что он курит или все в той же корице и крепком виски.
- Нормально, а что – должно быть иначе? – ответил он, и каждое слово по интонации было, как звучание лютневой струны, хотя раньше больше напоминало хлыст. Удивительно, что творят с человеком цветы Афродиты.
- Позволь полюбопытствовать – что ты куришь?
- Странный вопрос. Табак, – пожал плечами он, и, встав, подошел к окну. Как я заметил – несколько неуверенной походкой. Либо он пьян (в чем я не уверен, зная его свойство пить вино бутылками), либо одурманен дымом. Хотя я же сидел рядом с ним и тоже вдыхал этот дым. И ничего. Я знаю виды табака, у которых запах дыма оставляет сладковатый привкус на языке. Да и потом – ничего страшного, пока он в поле моего зрения. Но отпускать его куда-либо в таком состоянии нельзя.
Матис открыл раму и – постучав пальцем по трубке, вытряхнул дотлевшие листья на мерзлую землю.
Мне он даже нравился таким. В его своеобразной томности было не меньшее очарование, чем в агрессивности.
