Он, вынув согнутый палец изо рта, смотрел на меня из-под ресниц все с таким же желанием, сложив чувственные уста в загадочной полуулыбке. Улыбка, какой рисовал ее Караваджо. Ты произведение искусства, мальчик мой.
Вытянув руку, я погладил его темно-алые губы кончиком пальца.
- Ну что – продолжим? – он ничего не ответил, только молча привлек меня к себе.
Спустя часа три и я, и он окончательно выбились из сил, но спать, как это ни странно, не хотелось. Зато Матис почувствовал дикую тягу к курению. Я же, облокотившись о спинку кровати, просто находился в состоянии умиротворенной прострации, наблюдая, как мой восхитительный Дафнис [1], взяв табак и спички, возвращается в постель. Курительная трубка во рту в сочетании с обнаженным телом, кожей красивого цвета кофе с молоком, смотрелась крайне обольстительно и очень шла Матису. Фигура же отличалась прекрасной анатомией, совмещая в себе мужественную рельефность и изящество телосложения в целом одновременно. Сложно выразить на словах, что это было за тело. Но ничего более сладострастного, чем этот юноша, я не мог пожелать.
Сев на кровать, в кольцо моей руки, он – упершись затылком мне в плечо, запалил трубку и выдохнул в потолок струйку белесого дыма.
- Надеюсь, ты понимаешь, что не должен болтать об этом… – с мрачноватой интонацией сказал он, отшвыривая коробок спичек на другой конец постели.
- Разумеется, – глядя на огонь свечи, стоящей на столике, отозвался я, задумчиво, скорее машинально, оглаживая кончиками пальцев его тело. – Это опасно как для тебя, так и для меня. Не волнуйся на этот счет. – и в сотый раз пожалел, что живу в чертовом пуританском девятнадцатом веке, когда любое отступление от традиций, любой акт свободомыслия воспринимается как непростительная дерзость и преступление против общества, а индивидуальные предпочтения обращаются в извращения больного на голову. В восемнадцатом столетии свободомыслие было в порядке вещей: любили тех, кого хотелось любить, а не кого надо, и ненавидели тех, к кому питали ненависть. Прекрасный, искренний век, пускай и слегка бунтарский.
На мою реплику Канзоне не проронил ни слова, продолжая молча курить. Я же, сжимая в объятиях своего юного любовника изучал его взглядом: пахнущие терпкостью завитки кудрей, длинная шея, грациозно изогнутый в полулежащем состоянии торс, упругие округлые ягодицы и длинные сильные ноги. На этот раз он не сбежал под утро, как тень, и это было прекрасно. Всегда хотел увидеть его непокорную красоту в обрамлении белых простыней, хотя и слегка непривычно мной воспринималось это обстоятельство, после двух ночей на сеновале.
- Что означали твои слова? – нарушив молчание, спросил он, глядя куда-то в темноту комнаты, разгоняемой лишь слабым светом свечи.
- Слова? – я недоуменно посмотрел на него.
- Да. Что значит: «Зови меня Валентин»? Разве ты не Себастьян? – он пытливо скосил на меня глаза.
- Нет, – признался я, – Мое настоящее имя Валентин.
- Прекрасно! – фыркнул он, резко вставая, – Приятно познакомиться, Валентин. Я-то думал, что уже давно знаю вас… Оказывается, я ошибался. – он начал стремительно одеваться.
- Куда ты? – я смотрел, как он надевает порядком измятую моими усилиями рубашку, и – даже не потрудившись заправить ее в брюки, сверху натягивает куртку.
- Я ухожу. – во мгновение ока очутившись у двери, он дернул за ручку один раз, другой. Безрезультатно. Дверь была заперта.
- Не это ищешь? – я показал ему ключ.
- Открой немедленно! – процедил сквозь зубы Матис, – За кого ты меня, черт возьми, принимаешь?!
- Успокойся, Матис. Я могу объяснить, почему…
- Не стоит, я не хочу выслушивать очередную ложь. Может, ты и не англичанин даже, и вовсе вращаешься в других кругах…
- И это тоже.
- Что ты сказал?!..- ошалел тот, – Ключ!
- Спокойно! – я встал, и, отловив его за плечи, продолжил: – Прекрати истерику и дай мне объяснить!
- Ладно…- оттолкнув, он сел на стул и устремил на меня яростный взгляд горячих карих глаз. – Я слушаю.
Рассказывая, я старался обходить стороной детали, лишь обрисовывая ситуацию в общем. Я был уверен, что Матис никак не связан с теми, кто искал меня, но решил все же умолчать о многом. Да, он не мог причинить мне вреда, узнав всю правду. Но правда могла ему принести несчастья. Я не должен был допустить этого.
- То есть, ты здесь не отдыхаешь, а скрываешься? – с легкой недоверчивой усмешкой хмыкнул он.
- Смотря с какой стороны взглянуть на это…- отозвался я, – Я бы сказал: и то, и другое. Меня в последние дни утомила, задушила столичная жизнь. Хотелось покоя и простоты, общения с людьми, которым нет никакой практическо-материальной выгоды от лести, двуличия или лжи. Я искал таких, как ты, Джанго или Бьерн. Кому можно было бы доверять и жить бок о бок, не опасаясь неискренности и предательства.
- Ты искал правды и честности, полагая, что сам при этом можешь лгать нам всем? – прошептал Канзоне, – Ты просто наивный эгоист…
