– Согласен с вами, миледи. Это цветы к подножию Марии, – с обычной своей улыбкой, также едва слышно ответил Карл. – Скоро должны доставить розы для Спасителя.
– Вы говорите о святых так, будто они и впрямь стоят возле алтаря круглые сутки, – улыбнулась она, тряхнув золотистыми кудрями.
– И не только возле алтаря, мисс Ричелтон. Они повсюду, и частица их творящего духа есть в каждом цветке. И в вас в том числе, – слегка поклонившись, Карл продолжил свой путь.
На самом деле, он её прекрасно понимал. Знал, что это значит – желать, но иметь препятствие в виде обета целомудрия. В особенности, если ты – священник, а объект твоего желания – даже не женщина, а мужчина; причём мужчина, который дал точно такой же обет и ни за что его не нарушит не столько по причине того, что беззаветно предан своему долгу, но и просто потому, что его приводит в ярость одна лишь мысль об отношениях с себе подобным.
«Через сколько препятствий пришлось мне пройти, прежде чем он признал меня, – подумал Карл, раскладывая лилии у ног Девы. – И сколько времени прошло с того момента, как я встретил его. Тогда я думал, что проще добиться взаимности у ангела, чем у этого человека. Впрочем… – мужчина усмехнулся, глядя на белые цветы, – …Я и сейчас так думаю».
Когда я начал этот путь, мне было всего девятнадцать лет. До этого я жил в маленьком городке Нортгемптоне, в семье из четырёх человек. Отец был приходским священником и я, закончив в восемнадцать лет школу святого Альфонса, решил пойти по его стопам. Мой родитель не возражал, но спросил – почему я избрал для себя именно этот путь? Честно говоря, я тогда не нашёлся, что ответить, лишь сказав, что хочу помогать людям и быть похожим на него. Отец же, покачав головой, промолвил: «Единственный, на кого надо равняться – это на себя самого или Бога. Для верующих идеал – Он. Для неверующих – они сами. Ни то, ни другое не является ошибкой. Если Бог существует – то даже равняясь на себя, на свою душу, мы равняемся на него, ибо наша душа – это частица его души».
Уже тогда я понял, как мой отец отличается от остальных священников. Большинство из них, веря в Создателя, просто заучивали наизусть священные писания, даже не пытаясь понять их в полной мере. Мой же отец в одном высказывании, взятом со страниц Евангелия, видел множество разных вариантов толкований, порой даже таких, что становилось непонятно, чьи уста изрекли их когда-то – Бога или дьявола. Многие служители его порицали за излишнюю въедливость, по их мнению больше присущую безбожнику-учёному, чем духовному лицу. Отец только фыркал и пропускал эти замечания мимо ушей. Я же всегда считал их попросту недалёкими.
Среди прихожан нашего городка мой родитель снискал репутацию мудрого человека. Его уважали и шли к нему за советом. Порой мать даже жаловалась, что наш дом превратился в проходной двор для страждущих.
Меня отец воспитывал в соответствии с высокими моральными нормами, но основной упор делал на гибкость характера.
«Главная ошибка многих моралистов сейчас, – говорил он, – в том, что они, уяснив, что хорошо, а что плохо, представляют этот мирок в чёрно-белых тонах. Тех, кто по их мнению поступает плохо, они стремятся уничтожить, а тех, кто на их взгляд блаженен – превозносят. Но мир не разделён на чёткие тона и никогда не был таким. В нём никогда не было ничего определённого и абсолютного. Поэтому даже в святом найдется грязь, а в злодее – свет. Мир – как песочные часы. Зло может перетечь в добро, а добро – в зло. Никогда не суди о людях однозначно. Человек – слишком сложное существо, чтобы вешать на него ярлыки».
С детства впитывая эти слова в себя как губка, я со временем понял, почему мой отец мог победить людей, шедших против него, заставить поверить в свою силу – куда более значительную, чем физическая – одним лишь взглядом. Он никогда не мыслил однозначно, не выстраивал границ своему разуму и всегда допускал любую возможность свершения чего-либо, неважно чего. Именно поэтому многие верили в безграничные возможности его души, разума и тела.
Помнится, незадолго до своего ухода я спросил у него: «Скажи, как ты ещё не сошёл с ума? Мыслить обо всём и сразу и при этом оставаться в здравом уме и твёрдой памяти невозможно!» – на что он мне ответил с насмешливой улыбкой:
«Если будешь и дальше придерживаться этого мнения, то со временем станешь, как те люди, которые каждый божий день стремятся доказать мне, что я – идиот, вместо того, чтобы заниматься саморазвитием. Ограниченный человек – тот, кто ставит границы своей мысли, не правда ли? Если будешь бояться мыслить в новом ключе, будешь бояться мнения других, то навсегда останешься в стойле. Страх – это сад зла, который человек сажает сам для себя». Думаю, лишним будет говорить, что тогда моё мировоззрение поменялось раз и навсегда.
