– Никто не виноват, что вы, едва ступив в комнату, уже разбили кувшин с водой… – возя тряпкой по полу, проворчал ещё один студент, чьи пепельные, собранные сзади в тонкий хвост волосы придавали ему необычайно солидный, взрослый вид.
Все сожители уже были в подрясниках из чёрного льна, и у каждого спереди на воротничке выделялся белый квадрат нижней рубашки.
– А ты, значит, Карл Уолтон? – спросил меня русо-рыжий и подкинул на ладони чёрный свёрток с ярлыком, перевязанный тесьмой.
– Да.
– Я Джек Линдслей, – представился он и бросил мне одежду. Поставив чемодан, я еле успел поймать её.
– Приятно познакомиться, – ответил я, проходя к свободной кровати у открытого окна.
Заправив выбившиеся волосы за ухо, я развернул сутану и быстро переоделся, пока мои соседи по комнате устраняли улики и собирали воду.
Застегнув последнюю пуговицу, я услышал свист.
– Да ты красавчик, Карл, – хмыкнул Джек, кидая мне ещё и полотенце. – Таких в священники не берут – прихожанки мгновенно забывают о Боге и начинают идолопоклонничать.
– А ты не завидуй! – засмеялся черноволосый парень, швыряя подушкой в Линдслея, – раз сам рожей не вышел! – Кажется, они давно уже были знакомы. – Меня, кстати, Альфонс зовут. Альфонс Кеннет, – сказал он, глядя на меня блестящими глазами.
– Приятно познакомиться, Альфонс. – улыбнулся я.
– Моё имя Дарси Вернер, – сказал парень с пепельными волосами и я пожал ему руку. – Будем знакомы, Карл.
Что ж, похоже, отношения я наладил. Значит, всё будет хорошо.
Так прошла неделя. Днём я пропадал на занятиях, а вечера и время, когда мне не спалось, проводил в компании своих соседей. Они оказались хорошими ребятами, из простых семей. Джек и Альфонс были главными заводилами в нашей компании, всегда много шутили и были неисправимыми лентяями. Лично я не мог представить их себе в роли священников. Дарси Вернер же был самым серьёзным среди моих сожителей. Начитанный и ответственный, он мне слегка напоминал нашего коменданта, разве что закрывал глаза на шалости двух друзей, а иногда и сам принимал в них участие.
Я же вообще, наверное, был совершенно нейтральной личностью в этом отношении – в меру веселился, в меру работал, и, кажется, никак не реагировал на дружеские подколы, пока однажды вечером, когда все уже ложились спать, Джек не сказал:
– Карл, ты в курсе, что во сне разговариваешь громче, чем в реальности?
– Что? – я приподнял голову от подушки. – Что ты хочешь сказать?
– То и хочу сказать, – ответил Линдслей. – Ты разговариваешь во сне, всё время зовёшь кого-то.
– Зову? – я даже приподнялся на локте.
– Да. Какого-то ангела, – у меня перехватило дыхание, и мгновенно прошиб холодный пот. – Ты видишь ангелов во сне?
– Нет… Может быть, тебе спросонья показалось… – пробормотал я, чувствуя, как лицо вспыхнуло, и я понадеялся, что не покраснел.- Я не видел никаких ангелов.
– Тем не менее, уже вторую ночь ты нам мешаешь спать, – проворчал Джек. – Турни их обратно на небеса. Для визитов есть дневное время.
– Эй, каналья, не богохульствуй, – сонно хмыкнул Альфонс с другого конца комнаты. Линдслей в ответ заворчал на него как разбуженный пёс.
– Я постараюсь больше не шуметь. Извините, парни, – сказал я и опустился обратно на подушку. Да, мне прошлой ночью снова снился Габриэль. Он часто приходит ко мне, пронизывая аквамариновым взглядом всё моё существо. Если я и дальше продолжу мечтать о нём – вольно или невольно – то просто сойду с ума.
Уйди, жестокий ангел и направь свою любовь – это смертельное оружие – против демонов, но не против меня. Аминь.
Однако, здесь тоже было не так всё гладко. Убеждение, что семинария, словно рай, – место исключительно добрых и отзывчивых людей, было огромным заблуждением. Смесь различных сословий в одном месте создавала такую же классовую ненависть, как и в любой школе или университете. Студенты знатного происхождения фыркали и морщили носы, когда видели рядом с собой простолюдинов, а юноши из небогатых семей презирали аристократов за их снобизм. Попытки духовных наставников привить своим подопечным толерантность и веру во всеобщее равенство неизменно заканчивались провалом. От возможного тотального накала атмосферы спасало только разделение по комнатам: аристократы жили с аристократами, простолюдины с простолюдинами. Порой я совершенно недоумевал, как некоторым людям вообще пришло в голову пойти учиться теологии с их жизненной позицией и характером.
В один из солнечных сентябрьских дней, когда я возвращался с урока богословия вдоль длинной каменной террасы, что славилась великолепными готическими арками высотой в несколько футов, меня окликнули:
– Эй, Карл! – я остановился, отыскивая глазами источник звука. Им оказалась компания возле стены, состоящая из Альфонса, Линдслея и незнакомого коротко стриженого человека. Выглядел он куда взрослее меня, даже Джека, однако, выражение лица давало возможность понять, что истинный возраст его хозяина – восемнадцать-девятнадцать лет.
– Ты не знаешь, в каком зале у нас будет проходить латынь? – спросил черноволосый Альфонс, когда я подошёл поздороваться.
