– Потому что вы мне стали интересны, – я отпил немного вина из бокала, глядя на него и стараясь не смутиться от пронзительного взгляда. – Мне захотелось узнать о вас побольше. Особенно после того, как я увидел вас в качестве студента Блэкбернской семинарии. Почему вы – человек знатных кровей, выбрали этот аскетический путь?
– С чего вы взяли, что я из знатной семьи? – нахмурился он.
– О, по вам видно, – улыбнулся я. – Да я уверен в этом. И всё-таки, почему?
– На то у меня были свои причины, – ответил он. – Но не стану врать – не ради людей. Скорее, ради себя. Я хочу понять Бога, хочу понять его поступки и его философию. Я люблю его, но не совсем понимаю. Быть может, здесь я смогу найти ответы на нужные мне вопросы. Единственный, кому я предан – это Он. Я хочу стать достойным слугой Господа нашего.
– Понимаю, – кивнул я.
– А что привело сюда вас? – Габриэль в свою очередь пригубил из бокала и я невольно залюбовался через прозрачную стенку, как багрянец губ сливается с багрянцем вина, но после, вновь вернувшись в реальность, сам пришел в ужас от своего более чем странного поведения. Только бы Габриэль не заметил этого. Мне не хочется его терять так же внезапно, как в первый раз.
– Мой отец – священник, – не сразу, но смог проговорить я. – Для меня он – один из самых удивительных людей, которых я встречал когда-либо и я хочу стать таким же… вернее, я хочу быть не хуже него. Хочу узнать, каково это – видеть этот мир его глазами, глазами священника. То есть, вы сами видите, Габриэль, я тоже здесь не ради страждущих и даже не ради близких.
– Вот как… Значит, вы тоже ищете ответы. – сказал Роззерфилд и я понял, что теперь мы если не друзья, то союзники.
И я не ошибся. Теперь, каждый раз, как выпадал шанс перемолвиться с Габриэлем словечком, он разговаривал гораздо охотнее, чем при первых моих попытках завязать с ним беседу. И с каждым разом эта доброжелательность крепла. Габриэль оказался поразительно противоречивым человеком, в котором сочеталось оружие и уязвимость одновременно. А ещё – какая-то ранимость. Почти незаметная, почти призрачная. Словно внутри у него была игла, которая мешала расслабиться и жить беззаботно и радостно, наслаждаясь окружающим миром в полной мере. В нём была какая-то завораживающая тайна и несомненная, почти суровая чистота, которая проявлялась в казалось бы незначительных жестах, словах и привычках: он не любил прикосновений и порой был излишне резок с людьми, которые ему не нравились, говоря им в лицо, что думает о них, что выдавало внутреннюю простоту и искренность, пускай и такую своеобразную. И вместе с тем я не раз замечал, как он ласкает какую-нибудь забредшую на территорию семинарии кошку или прикармливает птиц в саду. Всё это так не сочеталось со слухами, что ходили среди аристократов, что я перестал обращать на них внимание и, отбросив все сомнения, забыв обо всех недоброжелателях и косых взглядах, стал общаться с ним всё теснее с каждым разом. И не было для меня большего удовольствия, чем слышать от него искренние слова, вроде: «Порой мне кажется, что ты – самый чистый из всех людей, которые меня окружают» – это не столько тешило моё самолюбие, сколько давало понять степень его хорошего отношения ко мне.
Постепенно мы из просто знакомых стали приятелями, а после – и друзьями. Подобное положение дел дарило мне невыразимую радость, ведь уже давно я мечтал вот так общаться с ним и очень скоро понял, что мою поначалу нечёткую цель теперь можно было описать более конкретно, а именно – я желал добиться его доверия. Зачем – сам не знаю. Мне хотелось знать о нём всё – до кончиков волос, до вороных ресниц. Понятия не имею, почему он так сильно задел меня, что я не мог найти себе покоя ни ночью, ни днём и буквально умирал от непонятного, мучительного чувства, названия которому я не мог подобрать. Любопытство? Нет. Что-то другое, связанное с чем-то, слегка пугавшим меня тогда, пока я не осознал весь ужас своего положения. Тогда я ещё не знал, что значит любовь. Я никогда её не испытывал. Осознание пришло ко мне после очередного ночного наваждения.
Мне снилось, что я болен и лежу в своей кровати. Мне очень жарко и ломит, выворачивает всё тело – как при сильной лихорадке. И терзает страх сгореть, словно тонкая свеча.
Внезапно до моего слуха доносится лёгкий шум прибоя, а вслед за этим до пылающего лица дотрагивается восхитительно прохладная рука – такая невесомая, словно дует слабый ветер, касаясь порывами сжираемой внутренним пламенем кожи.
Приоткрыв глаза, я вижу смутный силуэт. Словно слоновая кость, белеет в полутьме обнажённая кожа. Тусклым золотом мерцают лёгкие локоны. А шум прибоя – лишь шелест мягких перьев на огромных крыльях, возвышающихся за спиной как два щита.
– Гавриил… – тихо шепчу я, вновь закрывая глаза.
– Тише, – пальцы накрывают мой рот, не давая больше произнести ни слова. – От слов все беды этого мира.
