- А вы не боитесь так рисковать? – хмыкнул британец ему в шею. – Ведь когда-нибудь это может стоить вам жизни.
- Если ты о смерти, то бояться её глупо и странно. Нельзя жить в страхе перед тем, что естественно также, как и дыхание. Я догадываюсь, что смерть — это друг.
- Друг?
- Это же очевидно: жизнь ранит сильнее, чем смерть. Когда приходит смерть, боль заканчивается. Да и потом: жизнь сама по себе – неимоверно вредная вещь. После неё ещё никто не выживал.
- И с каких пор вы стали таким испорченным?.. – засмеялся Парис.
- С тех самых пор, как поддался уговорам Мориса и заглянул в лондонский бордель, – парировал Дегри, и, повернувшись на бок, тем самым прижав Париса к кровати, впился в его губы глубоким и весьма красноречивым поцелуем.
- Вы же устали, разве нет? – поддразнил премьера тот, проводя рукой по обтянутой белым хлопком спине черноволосого, проникая пальцами за пояс брюк и чувствуя стремительно пробирающиеся под рубашку искусные руки.
- Конечно, ангел мой... – выдохнул ему на ухо Эйдн, лаская губами шею и возбуждающе прихватывая зубами чувствительную кожу. – Но отдыхать я предпочитаю в раю...
- Неужели все итальянцы такие ненасытные? Мы ведь в Париже – проникнитесь хоть раз праздностью французов и их культурой!
- Ах, культурой?.. – понимающе поднял вверх брови Дегри, пригвоздив одной рукой запястья Париса к кровати над головой, а другой расстегивая последнюю пуговицу на рубашке и скользя кончиками смуглых пальцев по гладкой, упругой плоти живота, затем спускаясь ниже – на скрытые под костюмной тканью бедра, своими действиями заставляя любовника вскрикнуть, и, приоткрыв чувственные губы, закрыть глаза от удовольствия. – Именно это я и делаю, mon garcon (мальчик мой) – проникаюсь культурой французов... – он приблизил лицо к взволнованно дышащему Парису и провёл кончиком носа по его щеке, не прекращая своих ласк через плотную ткань. – Твоих любимых развратных французов...
- Я боюсь вас... а... иногда... когда вы... ммм... в таком... – слегка дрожа от возбуждения, запинаясь, прошептал Линтон. Ему не хватало воздуха и было жарко. – Разденьте меня... скорее...
- No(Нет), – Эйдн нежно укусил его за ухо, растравливая горячими прикосновениями твёрдые соски на груди юноши, чувствуя, как он сгорает от желания и нетерпения. – Скажи мне это на языке любви, ange (ангел).
- Aimez-moi… Prends-moi… (Люби меня... Возьми меня...) – вспыхнув ещё жарче, полупрошептал-полупростонал Парис, комкая в непослушных пальцах ткань покрывала.
Эйдн выпрямился с тонкой улыбкой на губах, поглаживая рукой бархатистую кожу на щеке и подбородке англичанина, ощущая его прижавшиеся к ладони губы и вкрадчивые, почти кошачьи ласки языком и мягкими, длинными ресницами.
Распалённый и дьявольски соблазнительный, почти обезумевший от собственного сладострастия и похоти – такого Париса он сейчас желал всем своим существом. И всегда боялся его в таком состоянии. О да, эта ночь будет именно такой – касающейся каждого нервного окончания полными электричества руками, имя которому – страх. Полный неосознанной нежности страх.
- Vous – ma peur (Tы – мой страх), – прошептал Эйдн, приникая к карминным, жаждущим поцелуя губам, освобождая юношу от тканных оков и чувствуя, как изящные аристократичные пальцы варварски срывают с него одежду, вслед за этим стремительно и властно блуждая, ощущая и исследуя его тело, терзая кожу в пытке блаженства.
- «J’aime … amour …» («Люблю...люблю... ») – шептал, прижавшись к нему в ночной тиши, падший от его рук золотоволосый ангел, со ставшей в его объятиях грешной плотью.
- Мой желанный... – придерживая Париса за талию, едва слышно промолвил ему премьер, наслаждаясь знойной близостью уст и дыхания, опершись другой рукой о кровать и скользя пальцами вдоль изысканных изгибов спины и ягодиц полусидящего на нем эфеба. Погружение в горячее, любимое тело... знакомые и неповторимые по тембру сладостные возгласы... спутанные влажные волосы, и слишком короткая для полного утоления разгоревшейся жажды парижская ночь. Забудем пока об этом...
- Je t’aime…
- Я слышал ночью странные звуки, сир, – сказал Лоран, забираясь в экипаж. Перегнувшись через сложенную гармошкой кожаную крышу, он уставился на меня своими бездонными, как ночное небо, глазами.
- Вот как... – рассеянно пробормотал я в ответ, устраивая в сундуке на запятках свой клетчатый саквояж. – Должно быть, тебе приснилось. Или это были звуки с улицы. Париж не спит даже ночью... – я запрыгнул следом за Морелем и устроился на сиденье напротив него. Отъезжать из Парижа мы должны были через пару минут.
- Нет, они доносились из-за стены, – промолвил Лоран, как-то странно, словно обвиняюще глядя на меня. – Из номера вашего наставника.
- Не знаю. Я ничего не слышал! – фыркнул я, зевая и бессовестно кривя душой.
