Со следующего дня начались занятия – Эйдн совсем не планировал выбиваться из заданного графика и мне оставалось только удивляться, где он берёт столько энергии, несмотря на то, что старше нас всех как минимум вдвое.
Лорана поручили новому учителю музыки: немцу Штефану Швартцу – мужчине средних лет с нездоровым цветом лица, прилизанными чёрными волосами и тонким, жёстким изломом рта. Ко всеобщему удивлению, синьор Ринальди отказался обучать Мореля, заверив, однако, что дело не в личной неприязни, а в длительной поездке в Россию для подготовки новичков в скрипичную часть одного из крупных оркестров для важного выступления. Контракт уже заключён, время обещано, так что: «на данный момент месье Морелю придётся найти замену, а по моему возвращению во Флоренцию он сможет сменить педагога, если посчитает нужным».
Выразив сожаление по этому поводу, Эйдн закрепил за новым учеником Швартца.
Изредка, проходя мимо класса, ставшего теперь музыкальным, я останавливался и прислушивался к доносящимся оттуда звукам и голосам. И, услышав то отрывистую речь Штефана, то игру Лорана, продолжал свой путь. Однако, в последний месяц мне перестала нравиться игра моего подопечного, вернее, я перестал узнавать её: из нежнейших и плавных, до дрожи в теле чувственных мелодий, она постепенно превратилась в истеричные арии и звуковые пляски на пире во время Чумы. Пару раз я порывался поговорить с ним на эту тему, но почему-то не решался – ко всему, что касалось скрипки, Лоран относился трепетно, пожалуй даже болезненно, и я – не знавший всех тонкостей этой области, не хотел его лишний раз волновать, особенно видя, каким он выходит с уроков: полумёртвый, с потухшими тёмными глазами и сутулыми плечами – почти труп.
Так и продолжалось, пока однажды я, в очередной раз следуя на групповое занятие классического танца в один из залов, не остановился по привычке послушать, как проходит занятие у Мореля.
Вновь эта его ужасная игра, а после внезапный крик, грохот и звонкий звук пощёчины.
Быстрым шагом подойдя к классу, я открыл дверь. Валяющийся на полу нотный пульт [2], рассыпанные листы – испрещрённые этюдами и ноктюрнами.
Лоран, обхватив скрипку руками и уткнувшись в неё лицом, сидел у стены, а немец, уперев руки в бока, по-французски что-то раздраженно, почти злобно выкрикивал ему. При наличии воображения я смог разобрать за лающим акцентом что-то похожее на «ублюдочный выродок».
- Прошу прощения, – громко сказал я, проходя в класс. – Могу я узнать, что здесь происходит?
Швартц резко обернулся и медленно опустил руки по швам, беря себя в руки.
- Ничего страшного, сеньор, – забормотал он, не решаясь смотреть на меня.
Зная характер немцев, я подошёл к Лорану и, подняв его на ноги, спросил, слегка потормошив за плечо:
- Эй, что случилось? Что он с тобой сделал? – тот не ответил, словно приклеившись к своей Амати. – Лоран, – уже более требовательно позвал его я, слегка потянув на себя скрипку за гриф. Лоран наконец поднял голову.
Щека Мореля была красной и на скуле открылась свежая, слегка кровоточащая царапина – вероятно, случайное повреждение острым углом перстня, что красовался на безымянном пальце Штефана. Тревожно, словно намертво сжатый рот.
- Ударил, – зачем-то сказал я, хотя и так всё было понятно. Повернувшись к немцу, процедил:
– Думаю, вы знаете, что это значит, герр Швартц? – тот молча смотрел на меня со смешанным выражением брезгливости на лице (как же, какой-то мальчишка – и смеет ему указывать) и осознания того, что его место занятости под угрозой.
- Он отказывался играть... Вы не понимаете, сеньор, что из себя представляет этот мальчишка. Это дьявол во плоти, – он метнул на Лорана ненавистный взгляд.
- Так увольняйтесь, если не можете полноценно выполнять свои обязанности, – безжалостно процедил я сквозь зубы. – Я слышал, как он играл раньше, и как стал играть после ваших занятий. Из-за вас. Вы не раскрываете талант в этом мальчике, а забиваете его. Думаю, нет нужды уточнять, что не только в моральном смысле. Будьте уверены – вам сегодня же дадут расчёт, – дёрнув Лорана за плечо, я стремительно вышел из класса, ведя его за собой и оставляя ошарашенного немца наедине с растерзанными нотами.
Я так быстро летел по коридору, что Морель едва успевал за мной и не отстал лишь потому, что я его тянул за руку.
- Почему ты не хотел играть? – резко остановившись напротив одного из окон, спросил его я. – Этого человека прислали специально для тебя, чтобы у тебя была возможность научиться у него хоть чему-нибудь, а ты что делаешь?! – я тяжело дышал и не знал, на кого злюсь больше – на агрессивного Швартца или упрямого мальчишку.
Морель молчал, по-прежнему сжав губы в судоржной гримасе. Все его движения были скованы и заторможены. Про мертвенно-бледный цвет лица я и не упоминаю.
- Что ты молчишь?! В чём дело? – я требовательно и пристально смотрел на него, пытаясь понять, что он хочет сказать этой эмоциональной крайностью: каменный в своей неподвижности лик, но словно взрывающее меня изнутри выражение глаз. Они как будто кричали мне: «Да пойми же ты уже наконец!».
