- Я надеюсь на это, – как-то пристально посмотрев мне в лицо, сказал Дегри и я почувствовал предательски пробежавший по спине холодок, – Хотя крайне неразумно думать, что, выучив теорию, можно быть подлинным профессионалом своего дела. Куда важнее практика. Совершенству нет предела, тебе это, думаю, известно.
- Разумеется, – наклонил я голову.
- Хорошо. Можешь идти.
- Спасибо, синьор, – я направился было к выходу из класса, но остановился. – Только вот скрипка...там большая царапина на задней стенке...Лоран очень волнуется за неё.
- Передай ему, что я завтра отдам её реставратору. А стоимость восстановления вычту из жалования Швартца.
- Спасибо, – я наконец вышел в коридор, и, закрыв дверь, облегченно вздохнул. Слава богу, все получилось – я добился своего, сделал для Мореля всё, что мог, хотя сам себя испугался. Никогда в жизни я так не настаивал на своём – словно с цепи сорвался. По-видимому, Эйдн это тоже почувствовал, потому и уступил. Что ж, дела улажены – пора и на покой.
Проходя по тёмному коридору, я остановился у окна. На Флоренцию уже опустилась ночная темнота. Этот город не был ни капли похож на вечно неугомонный Париж – здесь всему было своё время. Потрясающее сочетание строгости нравов и абсолютной двуличности натуры жителей – постоянное беспричинное стремление очаровать тебя, ввести в заблуждение по любому поводу, чтобы после усилить боль от совершенных ошибок брошенной в лицо правдой. Этот аспект проявлялся в разных сферах жизни и общения в этих местах и имел много лиц: он мог казаться отвратительным, а мог быть высоконравственным, из серии: «ради твоего же блага». Рассматривать подобные вещи с одной лишь отрицательной стороны просто глупо.
С улицы доносился громкий стрекот сверчков. Боже, как же я боюсь...как боюсь и одновременно страстно желаю увидеть своё будущее. Куда меня занесёт? Со дня смерти брата, изо дня в день, я встречаю новый рассвет с боязным предвкушением неожиданных событий, которые госпожа Фортуна бросает мне, словно кость верному псу, то благосклонно улыбаясь, то смеясь в лицо. Но вот что грустно: каждая её покровительственная улыбка мне поначалу кажется злорадным оскалом. Лишь пережив боль неприятностей, я осознаю, что всё это перенёс не зря и что приобрел гораздо больше, чем имел до этого. А что до затраченного – то эти потерянные вещи, оказывается, не так уж и были мне жизненно необходимы. Как Парис. Я потерял его, и, перенеся боль безжалостных слов, нашёл Лорана. Я ни о чём не жалею. Ни о чём.
Придя в свою комнату, я принял ванну, а после, наслаждаясь ощущением чистоты и свежести, забрался под одеяло.
Фортуна, не тревожь меня кошмарами, дай забыться и обрести спокойствие хотя бы в далёком от жизни сне. Ведь жизнь и покой несовместимы.
Я слышал, как скрипнула и закрылась дверь... Я слышал, как тихо шуршали по мягкому персидскому ковру лёгкие шаги и звенело в тишине эхо медленного дыхания... Каждым волоском, каждой клеткой я ощущал чужое присутствие в своей комнате, которое становилось всё более явным.
Слегка прогнувшаяся под весом опустившегося на неё тела перина – кто-то сел на край постели, рядом со мной. Внезапное прикосновение тёплых пальцев к моему лицу и плавное поглаживание...
Острая тревога пронзила всё моё существо, и во мгновение ока стиснув в пальцах руку нарушителя спокойствия, я рывком открыл глаза, но во тьме увидел лишь смутный силуэт возле себя.
- Кто здесь?
В ответ – тишина. Я стиснул запястье и поймав другой рукой незнакомую кисть, ощупал её. Эти пальцы я не мог спутать ни с чьими другими. Тонкие, длинные, твердые на кончиках. Пальцы скрипача.
- Лоран? Что ты здесь делаешь? – от изумления охрипнув, спросил я.
Он снова не проронил ни слова. Тогда я протянул руку и коснулся места, где у человека была голова. Да, эти кудри, эти атласные кудри. Сомнений не было – у моей постели, словно ангел-хранитель, сидел Лоран.
- Почему ты молчишь? Ответь мне что-нибудь. У тебя что-то случилось? – вновь засыпал я его вопросами.
Никаких перемен, лишь ритм тихого дыхания изменился. Мне становилось боязно от такой тишины и неизвестности.
Внезапно я ощутил на своем лице это дыхание, а вслед за ним прикосновение губ – знакомых и мягких, только уже не дрожащих, как несколько часов назад, а податливых и странно целеустремленных – снимающих любые мои печати и разбивающих любые попытки препятствовать задуманному. И поцелуй – глубокий, влажный, неожиданно искусный. Откуда? Когда я его поцеловал сегодня, он едва ли смог ответить мне, словно ребёнок, не знавший ранее блаженства, которое способны дарить губы. Лоран, где ты, кто ты? Невинный агнец или двуличный демон? Потерявшийся в горьких полях цикуты архангел, или Асмодей [3] с волосами цвета скрипичного дерева?
Его гибкие руки обняли меня за шею, а губы – так доверчиво прижимающиеся к моим губам, что-то беззвучно произнесли. Почувствовав на груди под рубашкой прикосновение нежных ладоней, я содрогнулся всем телом, пытаясь унять бешено стучащее сердце.
