- Пойдём. Нам нужно вернуться, – с этими словами я потянул его по направлению к особняку Роззерфилдов, время от времени замечая блестящий хрусталь слёз на бледных от ночного холода щеках – стылых, как затаённое отчаяние.
Да. Нужно… Вернуться…
Приведя беглеца в особняк, я случайно бросил взгляд на часы и обомлел: стрелки циферблата показывали четвёртый час утра. В поместье стояла звенящая тишина: всем было плевать – вернёмся мы или нет. Наверное, этим и отличается дом от крыши над головой.
А Габриэль просто стоял посреди холла и смотрел на большие напольные часы, словно бы видел их впервые. Похоже, у него шок после сегодняшнего инцидента…
Я помрачнел. Нам нельзя было оставаться здесь. Этот тип из борделя видел карточку и теперь они знают не только фамилию Габриэля, но и титул, а, значит, им не составит труда найти и этот дом.
Ну ничего, ничего… Бэзил вернется уже послезавтра. Не думаю, что они…
- Карл… – Габриэль внезапно замер, глядя расширенными глазами куда-то в пустоту, а после медленно согнулся пополам.
- Тебе плохо? – я спешно подошёл и придержал его за плечи. – Габриэль?
- Мне… немного нехорошо…- выдохнул он. Его лицо побледнело как полотно, и я, приобняв юношу за талию, открыл входную дверь и вывел его на холод, где на свежем воздухе ему мгновенно полегчало.
- Всё хорошо, – пробормотал он, немного придя в себя. – Мне уже лучше.
- Тебе нужно отдохнуть, – сказал я, направляясь вместе с ним к главной лестнице. – Уже очень поздно. – Габриэль ничего не ответил, лишь молча смотрел себе под ноги, словно бы боясь споткнуться или потерять равновесие. Таким измученным я его ещё никогда не видел. Даже телесные муки его не так выпивали, как душевные, и я испытывал неизменную, непрерывную боль, глядя на его состояние. Я не знал, как прекратить это, как выйти на верный путь, как очистить себя и того, кого я так беззаветно люблю и страсть к кому я проклинаю каждый божий день. И одновременно я чувствовал, что не смогу уйти сам и не дам уйти ему, словно нас сплели невидимые узы. Узы, взращенные на собственной крови, страдании и любви. Каждый раз, давая мне плеть и вверяя себя в мои руки, он словно говорил: «У меня пока есть власть над твоим ангельским сердцем. Если хочешь, можешь хоть до полусмерти меня избить. Главное – не бросай меня. Несмотря ни на что», – и я не бросил, поскольку осознавал, что эта связь сильнее моего эгоизма или усталости, сильнее самого сильного из моих желаний и сильнее любой слабости.
Мы вошли в тёмную от ночных сумерек спальню, и мой граф, сев на кровать, уставился в темноту невидящими от внутренней опустошённости глазами. Он был настолько подавлен, что напоминал механическую куклу – фарфоровую игрушку, которую хозяин в угоду собственной прихоти усадил в человеческую позу.
- Тебе нужно поспать, – повторил я, берясь за ручку двери и намереваясь уйти. Но он покачал головой:
- Я не могу. – Он и вправду не намеревался ложиться. Но сон ему был просто необходим в таком состоянии и я, вздохнув, закрыл дверь и, возвратившись, сел рядом.
- Для меня было полной неожиданностью оказаться здесь, – вдруг сказал он. Голос – тихий и хриплый, словно бы и не принадлежал Габриэлю. – Несмотря на то, что я не был никогда в этом месте, этот дом полон призраков. Здесь много чего произошло. Здесь жил мой брат и мой отец, который по своей слабости совершал много мерзостей за спиной сына. Здесь умерла моя мать и здесь разлучили меня и Париса. Они снятся мне каждую ночь. Этот дом втягивает меня, словно трясина. Я больше не могу так жить. Я задыхаюсь, Карл.
- Я понимаю… вернее, могу представить себе, что ты чувствуешь. – сказал я. – И мы уже совсем скоро уезжаем. Тебе нужно только потерпеть ещё один день. А после мы уедем, обещаю.
- Да, – было мне ответом, и я поцеловал его в угол рта, а после расстегнул пуговицу сорочки у ворота.
- Карл, – схватив меня за руку, протестующее проронил он, отворачивая лицо.
- Всё хорошо, я просто хочу раздеть тебя, – успокоил его я. – Негоже человеку спать в господской постели в той же одежде, в какой он сидел на грязном полу борделя. – Он наконец перевёл на меня взгляд и медленно разжал пальцы на моём запястье, позволяя вновь заняться разоблачением; всё оставшееся время молча наблюдая за тем, как я заканчиваю с пуговицами на груди, а после принимаюсь за запонки на запястьях.
Я знал, о чём он думает: подобное занятие было больше присуще горничной или дворецкому, но мне доставляло удовольствие освобождать его от жесткого жилетного твида и накрахмаленного плена воротничка и галстука. Возможно, таким образом я пытался дать ему хоть малую толику, иллюзию свободы, в которой Габриэль так нуждался.
Когда он остался обнажённым, я едва смог отвести взгляд от него: этого гладкого, стройного тела и золота волос, касающихся кончиками плавных изгибов плеч – чуть напряжённых от прикосновения холодного воздуха.
