- О, вам так же не чужда тема любви до гроба! У нас с вами так много общего, Андре.
- Конечно, мадам.
- Юноша, вы меня бессовестно очаровываете... – вдруг она вскрикнула, споткнувшись о камешек в траве. От неожиданности я поймал её, но тут же пожалел об этом.
- ...а ведь я вам в бабушки гожусь... – с придыханием прошептала она, приближая лицо, чтобы поцеловать меня.
- Прошу меня простить, – быстро сказал я, резко выпрямляясь и ставя её на ноги, – но я должен идти. Спасибо за прогулку, мадам. Увлёкся нашей беседой и совсем забыл об одном важном деле... – не договорив, я быстрым шагом вышел из оранжереи и поспешно вернулся в зал, мгновенно затерявшись среди гостей. Боже, что это за кошмар сейчас был?! Невероятно – меня пыталась совратить бабушка!
Хотелось смеяться до слёз, до боли в животе, но я, вытащив платок, промокнул глаза и, улыбаясь, как дурак, неспешно заскользил в толпе, разыскивая знакомые лица: вот Парис – обворожительный и сияющий, танцует с какой-то весьма прелестной женщиной лет тридцати; Эйдн стоит в компании беседующих о политике джентльменов. Только Лорана по-прежнему не видно. Где же он?
Надеясь отыскать взглядом роскошную красноватую шевелюру, я продолжал свой дрейф в море гостей. Только бы снова случайно не встретиться с маркизой – тогда, думаю, мне не избежать повторного захвата.
Не найдя Лорана в зале, я выскользнул из гостевой комнаты, шепнув камердинеру, чтобы меня не объявляли, и углубился в недра особняка.
Повсюду было красное дерево, резьба и картины в тяжёлых рамах. Большинство комнат было
исполнено в императорском стиле, некоторые, что поскромнее, в стиле Адама [4]. Пышное восточное убранство в отдельных помещениях приносило дух Персии и Сиама, а античные кушетки и амфоры с оливковыми ветвями в них напоминали о святилищах Афины Паллады, благоухающих ладаном и ароматными маслами. Лишь пройдясь по этому дому, у меня сложилось впечатление, что я побывал в кругосветном путешествии. Наконец, тёмные и освещённые экзотические комнаты закончились и, поднявшись на второй этаж по большой и широкой лестнице с витыми периллами, я вновь окунулся в царственность комнат французского Ампира, в коих тишина словно звенела, отражаясь от витых позолоченных кресел и диванов, рам на огромных зеркалах и паркетных половицах с лежащими на них обессинскими коврами. Да это просто интерьерный музей!
Так я бродил по необъятным аппартаментам Дюбуа, пока не уловил краем уха какой-то звук. Прислушиваясь, я зашагал дальше по коридору – источник шума был где-то впереди.
Толкнув наугад дверь – из-за которой по моим подсчётам доносились звуки, я окаменел, чувствуя, что внутри всё холодеет.
Посреди великолепия императорской обстановки, на одном из обитых алым бархатом диванов со множеством парчовых подушек, занимались любовью двое. От этого дуэта меня чуть не стошнило и словно ударило поддых: с одной стороны от боли, с другой – от отвращения.
Мой Амати, сидящий на диване в расстёгнутой одежде, и прижавшее его к мягкой спинке это омерзительное ничтожество – этот смазливый краснощёкий щёголь, запустивший одну руку под тёмно-зёленый бархат камзола и белый шёлк сорочки со старинным кружевом, а другой обхватив ногу Мореля под коленом, облачённую в чёрные кюлоты [5] и шёлковые белые чулки. Приникнув к нему всем телом, он быстро двигался и жадно лобзал податливые губы и шею Лорана, который, откинув голову на спинку, стонал в голос, обхватывая того руками за шею и вцепившись пальцами в ткань рубашки на спине. Кораллового цвета камзол валялся рядом, на диване.
Приставшие к чуть влажному лбу багровые прядки, полураскрытые губы и прикрытые нежные веки с пушистыми чёрными ресницами. Это вероломное дитя получало удовольствие от совокупления с напудренным и напомаженным чудовищем! Отвратительная гарпия. Блудливый монстр.
Он открыл глаза и, увидев меня, улыбнулся краем рта – мстительно и блаженно одновременно, словно говоря: «Я вижу тебя насквозь, я знаю, что ты чувствуешь. Так смотри. Смотри и гори заживо».
- O, mon bien… – горячо прошептал он, вновь закрывая глаза и зарываясь пальцами в волосы щёголя на затылке.
Я не мог выдавить из себя ни слова. Я просто опешил.
«Эта тварь, тварь!..» – вот что билось у меня в голове, пока я молча созерцал эту содомитскую картину и мечтал на месте провалиться сквозь землю. Значит, он мне отомстил за ту ночь. Хочешь унизить меня, маленький разложенец, увидеть моё отчаяние и слёзы? Ну так разочаруйся в своих силах.
Кое-как вернув себя в рамки, я, благодаря коврам, неслышно прошёл в комнату, и, сев в кресло сбоку от этих двоих, закинул ногу на ногу, положив руки на роскошные, обитые мягким бархатом подлокотники в виде львиных голов, цинично стал наблюдать за облачённым в шелка и кружево экстазом.
