- Я говорил это о выступлениях на сцене. Но здесь нас только двое. Ты видишь только меня, я вижу только тебя. Так почему бы тебе не подарить мне один танец? – он протянул Линтону руку ладонью вверх.
- Бросьте... здесь даже нет музыки, – возразил тот, не спеша принимать её.
- Зато у нас есть молчание всех инструментов. Молчание – это тишина, а любая прекрасная слуху музыка с неё начинается, – промолвил он и британец, побеждённо вздохнув, положил руку на ладонь премьера, позволяя ему увлечь себя в объятия.
- И что мы будем танцевать? – с лёгкой насмешкой задал он вопрос, – Вальс, кадриль, балет, или, может быть, танго?
- Ни один из перечисленных тобой, – ласково парировал колкость Дегри. – Мы будем танцевать то, что подскажет нам наше тело и чувства. Кстати, партнером скольких дам ты уже сегодня был?
- Я уже и не помню, но больше двадцати, это точно, – слегка язвительно улыбнулся Парис, описывая небольшие круги со своим партнером по комнате, – Так что с вашей стороны рассчитывать на то, что я остался неприкосновенен, было бы ужасно глупо.
- О, как бы ни так, – ухмыльнулся Эйдн. – Ты остался чист, как свежевыпавший снег, мой ангел. Твоё тело, твои губы и волосы – всё осталось лишь моим. Даже твои руки... – он стянул шёлковую перчатку и приник губами к узкой тонкой ладони и пальцам. – Даже их никто не коснулся за этот вечер.
- Тогда вам повезло, сеньор Дегри. Однако, как вы ревнивы. – Парис обвил его рукой за шею, чувствуя, как Эйдн теснее прижал его к себе за талию. Но танец оставался танцем – непонятным, очень медленным, словно забытым, что он таковым является. Ещё мгновение – и станет непонятно – целовать или продолжать эти едва заметные па.
- Разумеется, ревную, ведь я люблю тебя... – он склонился к уху любовника и прошептал:
- ...мой первый мужчина.
От этих слов Парис вздрогнул и уткнулся лбом в плечо Эйдна. Он понял, что сломался. Вся его гордость и твёрдость, все тщательно установленные бастионы его воли были сметены с той же лёгкостью что и восемь лет назад, в ту зимнюю ночь, когда он услышал этот шепот дьявола: «Стань моим». Тёмный, пугающий и одновременно ласковый и нежный. В этом был весь Эйдн. В этом был его – Роззерфилда – самый невероятный, найденный за все прожитые годы, мир.
- Я тоже, – еле слышно ответил Парис, ощущая, как покидает вторую его руку перчатка и с лёгким шорохом падает на пол.
- Вот и все... – прошелестел Эйдн, переплетая пальцы на руках обоих и касаясь губами закрытых век возлюбленного, – А сейчас – будь только моим, мой юный бог...
Открыв глаза, я мгновенно встретился с встревоженным и вопросительным взглядом Лорана. Свернувшись под одеялом в рубашке и брюках и подложив под голову связанные поясом от халата руки, он пристально смотрел на меня. В неопределённо-тёмных от ранних утренних сумерек глазах читалось: «Что произошло?!»
Заметив моё пробуждение, он тут же озвучил терзавший его вопрос, но он имел несколько другую формулировку: «Это был ты?»
Несомненно, он, как и любой другой человек, испытывал определенные ощущения, дававшие знать о недавнем половом акте.
Я лежал и молча смотрел на него. Мне не хотелось давать вообще какой-либо ответ на эту тему. Слова не требовались, Лоран и так все понял. Его лицо исказилось в гримасе и он, уткнувшись лицом в кровать, трясясь, выдавил:
- Грязная шлюха...
- Тсс...- сев, я накрыл его собой и стиснул в объятиях. – Прости меня, Лоран. Это я виноват.
- Ч-что?.. – Морель слегка повернул голову и я продолжил:
- Это была его месть мне. За то что я тогда его оставил мучиться на всю ночь.
Медленно поднявшись, Лоран посмотрел на свои связанные руки-ноги и прошептал:
- Даже сейчас ты не хочешь дать мне уйти?..
- Да, – ответил я.
- У меня нет будущего, Андре. Я болен и постепенно это меня убъет – либо пулей жандармов, либо сифилисом, либо собственными руками.
- Мы ещё только начали бороться, Лоран. Сейчас мы стоим на месте, но мы найдём способ, как от него избавиться, обещаю. Но поиск только начат, ещё рано опускать руки, – я слегка встряхнул его, чтобы привести в чувство.
- Но это же отвратительно, – он рывком поднял на меня лицо с блестящими от слез глазами, – отвратительно, Андре! Я ненавижу сам себя! У меня руки по локоть в крови, я ложился со столькими, что даже не помню их числа! Маньяк и шлюха в одном лице! Я очернён до кончиков волос, мне не оправдаться никогда ни перед самим собой, ни перед небесами! Как ты можешь всё ещё любить меня, когда я сам себя презираю?!
- Лоран... – устало сказал я, – я хочу, чтобы ты понял одну вещь: я люблю тебя, а не Монстра, и ты ни в чём не виноват. Твоя сущность не прогнила и не воспалилась. Ты ни разу не убивал, и ни с кем не спал, кроме меня. Ты невинен как дитя... – я заправил одну из прядей ему за ухо и развязал путы на руках. – Ты мой Амати, которого мне всегда хочется целовать и без которого я уже не представляю жизни. Это Ты – тот, который сейчас сидит передо мной.
- Но тело, – прошептал юноша. – Ведь ты материален. Ты не бесплотный дух. Неужели оно у тебя не вызывает отвращения после всего, что совершило?
