- На меня? – переспросил я. Спросонья голос был сиплым и приходилось шептать. Но это, похоже, нравилось моему маэстро: нравился мой слабый, нежный голос, мои спутанные волосы, закинутые за голову руки с расслабленными пальцами и полуобнажённое тело, лишь рукавами и застёгнутой на несколько пуговиц посередине рубашкой скрывающая наготу.
Видя его скрытое желание, я предложил:
- Хотите поцеловать меня? – протянув руку, я коснулся его щеки у почувствовал, как он едва заметно дрожит. – Или...- мой палец заскользил по тонким губам, – ...нет?
- Да, – он наклонился и впился в мои губы, осыпая поцелуями рот и шею. – Всегда... непрерывно...
- Вы мой, Валентин. Вы ведь любите меня? – спросил его я, тяжело дыша, когда очередной, достающий почти до сердца поцелуй прервался, чтобы мы могли глотнуть воздуха.
- Да, – он стиснул меня в обьятиях, вдыхая запах моего тела и медленно оглаживая руками мои плечи и спину. – Будь я проклят, но да. Ещё никто меня не волновал столь сильно, как ты – моя шелковистая прелесть. Но я глупец, и глупее себя в жизни не встречал человека: я влюбился в свою собственную смерть.
- Смерть?
- Именно, – он отстранился и его лицо помрачнело, – Если кто-нибудь узнает о том, что произошло между нами, мне конец. Ты должен сохранить это в секрете, Лоран.
- Хорошо, месье. Я никому не скажу.
- Спасибо. Значит, я смогу тебя любить и дальше. Хоть изредка, хоть издалека... – скрипач поцеловал меня в переносицу.
- Но я не хочу издалека, – возразил я, отстраняясь и нахмуренно глядя на него, – Я хочу вас, хочу чтобы вы меня целовали и обнимали, как прошлой ночью. Мне мало ваших взглядов. Я хочу ваше сердце и ваше тело.
У Валентина был такой вид, словно я его ласкал и больно кусал одновременно. И я знал, в чем причина боли – Натали.
Но, проблема решилась сама.
Едва успел я договорить фразу, как в дверь постучали и в проёме показалась фигурка леди Дю Лак, облачённая в синее домашнее платье.
- Валентин, ты здесь? Я не видела, как ты вчера шёл спать и подумала... – она внезапно остановилась.
Устремив на нас расширенные индиговые глаза, она в изумлении не могла выдавить ни слова. Несмотря на то, что мы были мужчинами, растерзанная одежда и мятый гобелен на диване говорили сами за себя.
- В-вот как... – наконец сорвалось у неё, и гримаса боли исказила лебединое лицо. – В-вот значит как... – я видел, как брызнули слёзы у неё из глаз, – Господи, не верю! – развернувшись, она скрылась, захлопнув дверь. В зале слышались гулкие, удаляющиеся рыдания и быстрый стук каблучков по мраморному полу.
- Подожди здесь, – сказал Валентин, и, на ходу застегивая рубашку, вышел следом, плотно прикрыв дверь. Вот тогда я и понял, что натворил: я разлучил их. Я соблазнил Валентина и предал Натали, которая относилась ко мне, как к своему младшему брату.
Тошнота накрыла меня с головой: я был омерзителен сам себе. Милая нимфеточная кукла со стеклянным сердцем. Картинный херувимчик с сидящей внутри змеей. Антихрист.
Стоит ли говорить, что остаток дня я держался от Вольтера подальше. Собственная совесть жгла меня хуже огня. Я мысленно просил прощения у Натали, за то что заставил её – прекрасную Сильфиду – испытать такую боль и горечь. В таком состоянии и нашёл меня Валентин в библиотеке.
- О боже, Лоран, что случилось? – он присел на корточки рядом со стулом у письменного стола, на котором я сидел, и, взяв мою голову в ладони, вытер катящиеся по щекам слёзы. – Почему ты плачешь?
- Прости меня, Валентин... – прошептал я, – За Натали... Ведь вы любили друг друга, а я всё разрушил. Я предал её. Я просто ужасен... – меня трясло и я ничего не мог с этим поделать.
Вольтер тяжело вздохнул и ответил:
- Да, неприятно вышло. Но когда-нибудь это должно было случиться. Я не мог бы вечно быть с ней, не подвергая её опасности, ведь орден безжалостен, и, если ему это будет нужно, то он убьёт любого для достижения своих целей. Пускай Натали сейчас далеко, пускай она ненавидит меня и тебя, но она останется жива и невредима. В этом тоже есть доля любви, дитя моё, хотя и жестокой. Мы лишь ускорили неизбежное расставание.
Отменяло ли это совершённый мной грех? О нет, никак нет.
Интересно, горевал бы я так, если бы знал, что тот день станет последним днём, когда мне суждено было быть самим собой?
Следующим вечером я и Валентин отправились на церемонию Посвящения.
Меня облачили в шелка и алый бархат, словно принца перед коронацией, а после, погрузившись в незнакомый мне экипаж, мы направились в обитель ордена.
«Запомни: ни при каких обстоятельства ты не должен раскрывать событий той ночи, – говорил мне еле слышно Вольтер, – иначе убьют нас обоих. Ты должен будешь притвориться, что ничего подобного с тобой ранее не случалось и что тебе больно. Ничто не должно выдать твоей искушённости в этих вещах, ты понял, Лоран?»
«Да», – отвечал я, – «Но зачем? Что они со мной собираются сделать?»
Валентин промолчал, а после сказал:
