Он начал меня целовать: сначала в шею – отогнув в сторону кружево сорочки на стоячем воротничке, потом в щёку, затем в губы – легко и пылко, не обращая внимания на мои временами неловкие прикусывания зубами языка или губ. Господи боже, думал я, неужели он просил прощения за эти восхитительные поцелуи и приятные, ласковые прикосновения, как за самое отвратительное зло на свете?!
То, что я ощущал, чувствуя, как он раздевает меня, развязывая пояс на ночном халате и через тонкую длинную ночную рубашку в пол лаская моё неожиданно занывшее тело, расстёгивая манжетные пуговицы на моих запястьях, не было похоже на те ощущения, что я испытывал под ласками брата. Не было ни страха, ни дискомфорта, лишь желание подарить ему то же удовольствие, что испытывал я сам.
Внезапно я понял, что падаю, но это были обманчивые ощущения: обхватив за талию и под головой, Валентин всего лишь опустил меня на диван, стоящий рядом. Обняв его руками за шею, я продолжал таять в его руках, чувствуя, как обнажаются плечи от снимаемой им одежды, одновременно непослушными пальцами расстёгивая рубашку на груди скрипача и ощущая всё теми же пальцами мягкое, тончайшее покрытие золотистых светлых волос на его коже. Твёрдые маленькие соски, плавный изгиб торса, упругий живот...
Согнув мою ногу, Валентин скользнул рукой по колену к бедру, собирая наверх тонкую ткань сорочки.
- А сейчас будет немного больно, – прошептал он, целуя родинку у меня под животом, своими действиями заставляя меня слегка прогнуться в спине. Я буквально умирал от непонятного томления и возбуждения.
- Больно? – опьяневший от столь приятного опыта получения и дарения ласк, я слегка встревожился. Откуда здесь, среди этого блаженства, может быть место боли?
- Да, больно, но совсем недолго, – успокоил он меня, поглаживая по волосам, – После всё прекратится и ты вновь будешь получать удовольствие. Иди ближе сюда и поцелуй меня, милое, изумительное дитя. Твои губы слаще мёда, ты пахнешь тёмным соблазном. Не бойся меня, и я смогу помочь тебе.
Боль, которую я испытал, действительно была сильной. Настолько сильной, что я выгнулся и не закричал лишь потому что Валентин зажал мне рот рукой.
- Успокойся, Лоран, она сейчас пройдёт, – успокаивающе прошептал он. – Расслабь живот, – лёгкие поглаживания в указанном месте – и мышцы самопроизвольно поддались. Постепенно боль, а затем и дискомфорт исчезли, и я, чувствуя эти странные, незнакомые мне ранее ощущения, часто приносящие буквально ослепляющие вспышки удовольствия, уже понятия не имел, в сознании ли я нахожусь, настолько раскалены и затуманены были мой разум и чувства. Лишь ощущения от контакта оставались по-настоящему яркими и острыми.
Когда всё закончилось, я ещё минуту не мог прийти в себя после охватившего меня невероятного восторга от оргазма. Эти фееричные ощущения словно наполнили меня воздухом и одновременно выпили все силы.
Но, ощутив короткий поцелуй Валентина в губы, означавший окончание, я вновь притянул его голову к себе, впиваясь в тонкие уста. Я не хотел, чтобы он покидал меня, я хотел бесконечно долго чувствовать его поцелуи и прикосновения тёплых, больших рук.
Видя мое нежелание его отпускать, Вольтер снял одну из моих рук со своей шеи и – на некоторое время с закрытыми глазами приникнув губами к ладони, сказал:
- У тебя идеальные пальцы для скрипки, Лоран. Хочешь научиться играть?
- Да, – ответил я, в полусне не в силах испытать радость от такого предложения, ведь втайне всегда мечтал взять в руки его ненаглядную Амати и провести смычком по четырём хрупким струнам.
- Хорошо, да будет так, – он наклонился ко мне и снова поцеловал, на что получил чуть ли не жадный ответ. Даже затягиваемый чудовищной силой усталости в сон, я всё ещё хотел его, хотел вновь испытать эти будоражащие ощущения, но глаза закрывались, и я, попытавшись в очередной раз поднять веки, ощутил накрывшие их пальцы и тихий шёпот:
- «Спи, Амати» .
Проснулся наутро я в его объятиях. Валентин, лёжа на боку и подперев рыжеволосую голову ладонью, смотрел на меня. Заметив, что я открыл глаза, он сказал:
- Ты в самом деле дитя дьявола, Лоран.
- Почему? – вяло удивился я, выгибая спину дугой и едва заметно потянувшись. Скрипач коснулся рукой обнажённого участка кожи от соскользнувшей с живота рубашки, и, проскользив под застёгнутыми пуговицами сорочки вверх по груди и шее, коснулся моих губ.
- Ты ребёнок, но обладаешь недетской притягательностью. Я не знаю, что происходит, но... – он погладил кончиками пальцев мою щёку. Я видел его взгляд – пристальный и заворожённый. И испытывал смутное торжество: он мой. Его сердце больше не принадлежит Натали – трепетной, хрупкой Натали. Он мой, мой и больше ничей. – ...я не могу перестать смотреть на тебя, Лоран.
